ПРЕМИЯ ИМЕНИ ПЕТРА ВЕГИНА. Вып. 22 ЮЛИЯ ВИСИЦКАЯ, ТАИС ВЕСЕННЯЯ, СЕРГЕЙ ПИЧУГИН

КОНКУРС НА СОИСКАНИЕ 

МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ПРЕМИИ

ИМЕНИ  ПЕТРА ВЕГИНА                                          

Испытаем, братия,стихи наши
без трусости.
Вечный огонь беспощаден и свят.
Хорошо горят гениальные рукописи.
Плохие рукописи не горят.

(Пётр Вегин)
 

            ЮЛИЯ   ВИСИЦКАЯ

Поствлюблённое

Я ходила босыми ногами по голому полу,
И не зная, меня ли ты любишь, я билась о стену.
А потом я очнулась, когда наконец-то продрогла,
Понемногу чувствительность таяла крошками в венах.

А влюблённость прошла - насовсем, без следа и остатка.
Даже странно: была, и пропала без признаков жизни.
Стало пусто в душе: до озноба и злой лихорадки.
По студёным полам тихо ходит депрессии призрак.

И хотя все учёные мира твердят в один голос,
Что, исследовав тело рентгеном, УЗИ, микроскопом,
Не нашли в нём души. Лишь души этой явное соло
Не дает мне покоя, рыдает и бьётся о рёбра.

 
Юный ухажёр

На зеленой скатерти май рассыпал бусины:
Желтые и белые, красные и синие,
Нанизал на ниточки мелкие и крупные,
Ожерелья мастерски подобрал красивые.

Молодой черемухе шаль набросил белую,
Яблоням и сливонькам нежную молочную,
Легкую, ажурную, с розовою пеною,
И духами сбрызнул их с чистого источника.

Облаком сиреневым май укутал улицы,
Снегом припорошил нас белых одуванчиков.
Звезды с вишен падают - все желанья сбудутся:
Нежные у девочек, смелые у мальчиков.

На закате сливочном джемом апельсиновым
Перепачкал облако мягкою ладошкою.
В ночь улегся теплую к соловью под крылышко,
Песню колыбельную маю пел соловушка.

В госпитале души

Из капельницы жизни силы капают
Излишне медленно, меж тем неотвратимо;
И трубки-вены тонкие и слабые,
Я с каждым разом попадаю мимо.

Душа моя - одна сплошная рана,
Прикосновенья - молниями боль,
Ожог от зла, предательства, обмана.
И сверху этого всего и спирт, и соль.

А ты стал отстранённо-равнодушным,
В раствор давно не вбрызгивал эмоций.
Глаза закрою и уткнусь в подушку.
Мне б всё поудалять... но видно, поздно.

Я инвалид, прикованный к постели,
Меня, прошу, хоть малость пожалей:
Я в излечение свое давно не верю,
А ты не можешь мне помочь - прошу, добей.

ТАИС ВЕСЕННЯЯ

Я помолюсь о тех...

Упавший в омут не стремится лечь на дно...
Гребёт без устали и думает: «летаю»
Глупец, молись! Молись! Чтоб мудрый кукловод
Тебя за нитку дотянуть хотел до края...
До края бездны, за которой твердь земли,
А не болото, не промозглая трясина.
Наивно думать: «Где вода - там корабли,
А где асфальт - проедут чинно "лимузины"»
Не светит Солнце в иллюзорной вышине.
Идя по лезвию - бессмысленны перила!
Блажен, кто видит в стекло-розовой броне
Всю мерзость «нА крест» заколоченного мира!

Упавший в омут - наслаждается бедой...
Тонуть ли, плыть, спасаться - все решают сами.

...Я помолюсь о тех, кто выбрать смог Любовь...
Пусть, вопреки! Пусть, через боль! но жизнь сердцами!

Опустошая дни...

Опустошая дни, как чашку кофе,
я обжигаю дёсны расстояньем.
свою тоску скрываю за молчаньем,
уйдя в пространство беглых мыслей. Впрочем...

хочу отвлечься...и черчу распятье
твоих - моих нехоженых тропинок,
и слизываю капельки грустинок...
не успеваю...капают на платье

солёно - мятные осколки жизни...
мне б улыбнуться, прикасаясь взглядом,
как будто вдруг ты оказался рядом...
но в эти сны не получила визы.

свернусь привычно одичавшей кошкой
в ногах своих оборванных иллюзий...
мы с ними столько лет живем в союзе,
что не подвластны времени застёжки
 
сердечных клапанов...они уснули...
И беспардонно в дом стучится утро,
но не стрелой капризного Амура,
а разрывною одиночной  пулей.

Вставай, душа! И принимай вслепую,
всё то, что ты посеяла намедни.
Да, скучно, серо и банально бледно...
Но ты сама избрала «жизнь» такую.

Вставай, душа! мы сердце забинтуем.

Здравствуй, моё босоногое счастье!

Здравствуй, моё босоногое утро...
С запахом фреша грейпфрута и манго.
С песней о чём-то под струнами душа
медленно льётся  квартирное танго.

В тёплых халатах запуталась нежность.
В сахарной пудре игривость улыбки.
Стоит лишь дунуть и сладкая снежность
грусть расставаний развеет, как дымку.

Здравствуй, моё босоногое счастье!
Тело ещё не остыло от ночи.
Дрожь от касаний по коже и дальше...
вглубь океана моих многоточий...

...Вновь замечталась... Капризная осень
лист осыпает, но верится в чудо!
Пусть это  сон, только хочется очень
встретить своё босоногое утро...

...с тобой...

ХАРЬКОВА
УКРАИНА

СЕРГЕЙ ПИЧУГИН

ПРЕДТЕЧА
    
я сплю на холмах, на земле переспелой, как порох
в изголовье - травы киммерийской постеленный ворох

и прострелена влёт власяница с чужого плеча
молоком наливается полдень, полынью горча

на заросших стигматах земли, на сплетении троп
осыпает головки семян переспелый укроп      

воздух крылья цикад обращают в сияющий свет
и спокойное море восходит к прохладной листве

наполняет светило теплом каменистый залив   
светосильные ясени, мудрое древо олив  

стать неслышным, незримым, сместить мироздания ось                                             
чтоб летучие рыбы меня пролетали насквозь

и ветвилась корнями реликтовая сосна                          
и корпускулы слуха, и хитрые карлицы сна

ладят свой хоровод, расступается дремлющий лес 
 и сияет прощеньем морозная прорубь небес             

в холостой немоте просыпаются зраки огня
и архангел ключами гремит, отмыкая меня

и вонзается в слух, точно в бабочки тонкий хитин
перелетное слово,  слышу, с миром един

как войной наливаются ветры восточных наречий                 
и стервятники ада пируют во тьме человечьей

восходящие души, омытые в смертной росе
провожают ковыльные клиры, их древний распев
                 
в немоте и рванье обретается верное слово
чтоб прозрачной водой шелестеть у Творца в изголовье                

исчезаю из мира, стоят небеса и покой
длится тихое время, расправленное рукой


ПОЭТ

...На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы...
(А.С.Пушкин «Поэт»)

На мокром песке ты пророчества пишешь прутом,
гореньем сведённый с ума, как замоленный инок.     
Всемирная жизнь - муравейник, кипящий трудом,
в тревожное небо растёт вавилоном хвоинок.
  
Объятый огнём и цифирями древний дракон,   
пронзённый Георгием, чудо в волнуемом мире, 
алмазным пророческим даром шута окрылён,     
ночами ты пробуешь струны на краденой лире.

Жемчужины звука, фонемы алеющий зов,      
улитка пространства и слуха младенческий хрящик 
растут в человеческом ливне родных голосов,   
свежея колодцами гласных, листвою шипящих.       

Ты черпаешь тающий звук, и волнение скул  
сужается искоркой в чёрном зрачке игуаны.
И ночью за тысячи миль обоняньем акул
ты чувствуешь слово, как каплю крови в океане.
  
Солёные судьбы, великое множество лиц    
стоят, озареньем оттиснуты у изголовья.
А кипы ночами исписанных, волглых страниц
запятнаны болью и радостью, тьмою и кровью.

Во льдах семикнижий, над стаей чернеющих нот
небесной цыганкой поёт негасимая флейта.  
Израненный воздух рассветных библейских длиннот
сияет скрижалями в тайном ковчеге Завета.

Из дарохранительниц ночи - заветная вязь -
горячий клавир! небеса поднимаются выше! 
А утром, живой океанской водой осенясь,
мы с грохотом сдвинем столы поэтических пиршеств.

ОТШЕЛЬНИК

Зреет заговор в недрах воды, одичалый табун  
рьяных вихрей встаёт на дыбы в мировой круговерти.
И накопленным гневом разит побережье тайфун,      
и тобой расточается грань между жизнью и смертью.

Ты в затворе, в избушке заснеженной стал миражом,
и с волками ты дружен. Воздушный апостол распада,
ты аортой живешь на разрыв, и как свет, поражён  
истончёнными стрелами тьмы, из орудий досады.

Как чужая расправа, ты скор, и как мир, многолик.               
Хочешь имя своё удалить из рядов легиона.    
В эту ночь, как под нож, запрокинешь ты к небу кадык, 
точно воющий волк при луне, в пору нежного гона.  

Корабельные сосны стоят парусами в снегу.    
Когти лунной неясыти правят в крови человека.  
Но заветный псалом оживёт в шевелении губ,
и в молчании троп, и в смиренном свечении снега.

Как дойти до сыновней любви, до горючей слезы?
Здесь должна быть звезда, но молчит её небо, чернея.
И хоть короток век и так сух чернозема язык -
дышит верное слово в тебе, как младенец во чреве.

В новый свет босиком уходя, за собой оборви
нити тайных огней и погонь. Только звуком тревожным
слышишь пенье железа морозом в горячей крови -
это плач вековой, точно меч опускается в ножны.

Лишь до самых глубин нашу вечную слабость простить -              
волчьей ямы коснётся десница Господнего гнева.
И на взмах дирижёрской руки, у распада в горсти
симфонический лес поднимает упрямые эфы.