АНГЕЛ СЕРДОЛИКОВ
КОШКИ, КОТОРЫЕ НЕ УМЕЮТ ПЛАКАТЬ
Случается утро и каждый наш взгляд говорит,
Едва на сегодняшний мир мы глазенки раскроем,
О том серпентарии, что мы содержим внутри,
Сколь клюквенным ни был бы вкус нами пролитой крови.
А по Луначарского дети на кошку визжат,
Та ловит наш взгляд и неслышно вдыхает наш запах.
И как бы хотелось ее обойти и сбежать,
И как цепенеем, увидев разбитые лапы.
Мы смотрим, любуемся, зная, что кошка больна,
Но нет ни слезинки в кошачьих глубинах подводных,
Там только безмерная жалость и горечь по нам,
Таким изувеченным и бесполезным сегодня.
Но кошки не плачут и через проезжую часть
На двух сохранившихся лапках себя переносят,
И каждая знает и ждет недалекий тот час,
Когда до кошачьего рая дотащит свой хвостик.
СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР
Застывшая заводь и тление трав,
Сиреневый иней на бледном бульваре.
Недвижимый уголь небес. Умирать,
До самой весны волноваться словами.
Пустой, неуместный, нервический след
В одном направлении - к сердцу запруды
И чье-то лицо в охрусталенной мгле -
Пронзительный взгляд никуда, ниоткуда.
Два маленьких мира в осколке стекла,
Взаимным дыханием неполноценных,
Томительно юные тают тела
Из разных зеркал обоюдо-смертельных .
Но кто-то бывает здесь каждый четверг
Инкогнито, в час полуночного чая.
Не носит в кармане таинственный свет
И судьбами мира сего не вращает.
Он шорохом шепчет тебе твои сны
На набережной пережженной и снежной,
С тобою остынув в постылые вежды.
Так будет навеки. До самой весны.
АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ
Ноябрь удлиняется с каждой минутой
И сонм фонарей смотрит с завистью черной
Поверх человеческих образов смутных,
Неверным мерцанием их облученных.
А в этом свету, чешуей пламенея,
Раскинулся кокон подлунных изъянов,
Сплетение похоти, ласки и гнева,
Серебряный зверь колдовского сиянья.
Он бережно кутает скорбью без края,
В его экипаже заложены кони,
И где-то стеклянная скрипка играет
Стон нежных, сочувствующих меланхолий.
Прельщен, поглощаем его чернокнижьем,
Прислушиваюсь к небиению сердца
И падаю, падаю ниже и ниже,
Отныне и присно сим чарам отверстый.
Мне неоткуда было ждать пробужденья,
Но пала прозрачная длань на предплечье,
И воздух, откуда повеяло тенью,
Стал светел и свят, сколь он не был извечно.
Когда же иссякло мое ослепленье
И мир, огорченный, вернулся обратно,
Застенчивый, здесь стоял ангел последний
Из опустошенно-небесного града.
Он отдал пальто домотканых неверий
И двинулся прочь, бесконечно ранимый.
Так тихо исчез в пасти белого зверя
Мой ангел-безумец, мой ангел-хранитель.
p.s.
Небеса иссеребренной ватой
Осыпались сквозь циклоны глаз.
Голос истощенный и надсадный
Все вымаливал Господень coup de grâce.
И когда изношенный покров
Был отринут для великой схимы,
В этом сердце, искренне любимый,
Ангел тихо впитывался в кровь.
Ангел самого себя ссылал,
Растворялся в этой атмосфере
Музыкой хрустящего стекла
В блеске уплывающего зверя
По, дорогой выложенным, перьям,
По которым бьют колокола.
|
