ПРЕМИЯ ИМЕНИ ПЕТРА ВЕГИНА. Вып. 12 ЛАРИСА ГУБАШЕВА, АЛЕКСАНДР БОБКОВ, ИГОРЬ ЛУКШТ

КОНКУРС НА СОИСКАНИЕ 

МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ПРЕМИИ

ИМЕНИ  ПЕТРА ВЕГИНА                                          

Испытаем, братия,стихи наши
без трусости.
Вечный огонь беспощаден и свят.
Хорошо горят гениальные рукописи.
Плохие рукописи не горят.

(Пётр Вегин)
 

МОЛИТВА НАРКОМАНА

Морфий-Орфей, навей
сладких грез ярких фей,
сыграй на струнах странностей душ,
гадай на рунах судеб и дружб,
поворожи, вороши, обнажи
задворки смысла, изнанку-жизнь.
Для всех, меня предавших друзей
устрой лазейку в мой сонный музей,
затей вечеринку блюзовых муз,
пускай во сне хранят наш союз.

ИГРУШКА

Я - секс-игрушка, кукла, тренажер,
удобней гуттаперчевого пупса,
забава для голодных и обжор,
я - жвачка в сердцевине чупа-чупса.

я интересней заводных Мальвин
из закутков парижского секс-шопа -
вулкан эмоций, музыка лавин,
переходящая в пьянящий шепот.

моя душа - как черная дыра,
что примет самых черных, обреченных...
и все - игра, всего лишь секс-игра:
нет победителей, но нет и побежденных!

заумна я, но и глупа притом:
зову мальчишку поглупить со мною...
не тронут трон мой, тронут мой притон
под холодно обгрызенной луною.

Притон, приют, пристанище, прибой
всех волн любви, всех вольных и безвольных...
игра, игрушка, игрище с Судьбой
на форте-пьяных клавишах бемольных...

ТЫ И Я

Ты - человек-молния, человек-гром, а может, и дождь.
Ты внезапный и шумный. И жду я, когда ты придешь.
А я - пустыня, сожженная солнцем земля,
почти забывшая все молитвы Любви,
давно уставшая о дожде умолять!
Почувствуй меня, дыханье мое улови,
дыханье жаркое трещин
и мной не рожденных цветков...
Ты во снах моих вещих,
озоновый запах твоих облаков
рождает желанье - оно меня сводит с ума!
И вправду, зачем мне, зачем мне
какой-то там ум?!
Ведь я - лишь пустыня, кочевье
песка, кутерьма
сухих саксаулов, и ласку мне дарит самум.
А твой ветер - сильный и влажный,
он рвется из тьмы грозовой,
слегка эпатажный,
всегда - призовой!
Дерев моих черные ветви -
как руки в мольбе
к тебе, мой единственный ветер,
к тебе!
Пролейся дождем в эту жадную сушу,
о, вкрадчивый бриз!
Приди, награди, услади, успокой мою душу,
мой приз!

ВЫСОЧЕСТВО

Здравствуй, жизни моей Высочество,
Нет на свете тебя родней;
Тайной воли сбылось пророчество,
Утешение всех моих дней.

Был я тем и другим, и хотел быть любим,
Всё искал благодати общения;
Был и шут я и мим, и подлец иже с ним,
Думал, сердцу не будет прощения.

И с течением лет, мой счастливый билет
Будет отнят и отдан другому;
Будет горькое нет и прощальный привет,
Как и всем уходящим из дома...

В чём, не знаю, любви Высочество,
Но беда обошла стороною;
Видно встретились два одиночества,
Чтобы вечно любить под луною.

НА ПОСОШОК

Мы все уходим друг за другом,
Живём одним лишь только днём;
Когда со злом, когда с испугом,
Мы «сопли горькие жуём»...

Такие нынче времена,
Всё как-то вдруг переменилось;
Сегодня правит Сатана,
Такое раньше и не снилось...

Страна застыла в ожиданье казни,
Распятия не будет, не молись;
На поруганье наше, как на праздник,
Взойди, «душой развеселись»...

Тряси мошной, тряси мошонкой,
И конопаток не считай;
Среди «уродов» славой громкой
Отметься, не переживай

Мы все сегодня пациенты
«Дурдома» с именем Россия;
Сплошь «академики-доценты»,
Убогие сыны Мессии...

Гордимся мы большой душой своею,
Быть может, что-то в этом есть;
Настаивать на том не смею,
Но думаю, важнее честь.

Важнее братство, хлопоты о ближнем,
Важней не дать себя поработить;
В своей стране не оказаться лишним,
Не сметь диктаторов любить...

Быть может, время не пришло,
Быть может, разумом слабы?
Коль жизней наших ремеслом
Не те командуют умы?!

Да, мы себя не понимаем,
И балагурим про других..;
Куда идём, во что «играем»?
Мы плохо знаем нас, самих...

А между тем, опять потеря,
И мы одни уже, дружок;
Но в Воскресенье свято веря,
Давай, Сашок - на посошок.

НЕ СТОИТ БОЯТЬСЯ СМЕРТИ

Не стоит бояться смерти,
Она всё равно достанет.
Любите, дерзайте и верьте,
И Вас она не обманет...

Не стоит бояться смерти,
Она нам знакома с детства;
В ней смысл есть великий, поверьте,
От жизни - нет лучшего средства...

Не стоит бояться смерти,
Жизни наоборот...
Сменит она «в конверте»
Старый на Новый год...

Бояться смерти - не надо,
Ведь смерть - это вовсе не крах;
Всегда - где-то  с жизнью рядом,
И с ней - просветленье в умах.

МОСКВА
РОССИЯ

ШАНСОНЬЕ   

Дай волю, нищий шансонье,
гулять картавящей строке
по медной медленной струне.
Забудь о звонком пятаке,
летящем в мятую жестянку,
и сердца стынущую ранку
прозри в фиалковом зрачке.

Как придорожная трава,
как сон пылящихся камней,
просты гортанные слова...
Но гул сиреневых ветвей,
но майских гроз дрожащий воздух,
но лепестки пионов поздних
и солнце поздних алтарей

любви... но скорбь осенних дней -
всё распахнёт, разбередит
мотив неспящих площадей.
Не сетуй, сердце, пощади
певца за призрак расставаний
и на язык воспоминаний
шансон его переведи.

 
ФЕНИКС

Полумрак - полусвет...
В тишине мастерской только уличный гвалт детворы,
редко скрипнет в полу полустёртая старая плаха.
На окне сухоцвет
зноем крымской степи, чабрецом и лавандою пахнет,
да сурово станки мои ждут окончанья великой хандры.

Творче солнечный мой,
здесь над глиной густой, чуть дыша, замирает душа,
всё глядит сквозь пласты, всё твердит о неявленной сути.
Глина ждёт под плевой,
но закон её форм ускользает подвижною ртутью
сквозь ладони мои, простотою своей ворожа.

Этот тайный закон,
этот вечный мотив ведом камню и зверю в горах,
рыбе в синих озёрах и древу седому, и небу,
в шорох трав он вплетён...
Обрету ли его в ремесле каждодневном и хлебе,
тихим по-во-ды-рём на лис-тах, на кам-нях, в письменах.

Ждут мои стеллажи
и круги поворотные - скрипа, движения ждут,
стынут жала стамес, дремлют стеки и плоть пластилина.
Не торопят в тиши
мои чада родные - из бронзы, из гипса, из глины -
терпеливо душе возродиться из пепла дают.

Над разлукой глухой
и раздраем времён, над страстями великих систем
опалённые крылья из дымной золы простирает...

Белый  свод мастерской
в небеса растворён -
там,
немые уста отверзая,
феникс светлый летит
над уныньем
и небытием.

 ОКТЯБРЬ. ПЕЧНИКИ

Серо-угрюмые сумерки старого сада
Солнце неяркое шелестом ветра наполнило,
яблонь извивы продув сквозняковыми волнами хлада.
Вишен листва, как мираж, винно-розовым облаком
в стыни пылает. Их лепет печальный запомнить бы,
скорбную хрупкость стволов в глуховатой тоске листопада.

В охристой крошке, в косматости мхов, выплывает
кровля сарая, как горб  ископаемой рыбины.
Древний скрипит целакант, к небу рёбра косые вздымая,
в утренних реках багря. Их  потоками зыблема,
знобко поводит хребтом деревянная глыба над
дымом костров, над тоской и мольбой опустевшего края.

В гулком железном корыте, до дыр проржавелом,
красную глину с песком уминая лопатами,
месят раствор печники в кирзачах, перепачканных мелом.
Брови белёсые, речь на арго хитроватая,
в рыжих усах прописались бычки самосадные,
пальцы натруженных рук пусть грубы, да умелы...

Цокнет сорока в рогатых ветвях осокоря
и застрекочет, по дереву шаркая лапками,
скорую зиму браня, с заморокой голодною споря...
За  терракотовой банькой, за сливою  зябкою
Изредка скатится в травы сиротское яблоко
в стылом безмолвно-суровом великом просторе.