|
ЛУЧНИЦА
Студёной дрожью, коброй ледяной
волненье шевельнётся в подреберье
и ускользнёт в низины живота
с ленцой...
И Лучница, скуласта и люта,
хребет расправит с грацией пантерьей
и зазвенит тугою тетивой.
Угрюм и нетерпением томим,
прищур зрачка полёт стрелы прочертит
над скудным остяком солончака...
Как дым
пожаров, тварь пернатая дика,
и жаден лук, таящий жало смерти
над стрекотным безмолвием степным...
Рассвет жесток и яростен и свеж -
от горизонта в шорохе и свисте
в степи летит табун по ковылям
надежд.
Мерещится опасность жеребцам,
но ноздри рвутся в беге норовистом,
в косматых гривах - воздух и мятеж.
ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ ДЕТСТВА
Не помню мартовского плача
великого и как убрали Берию.
Не ведаю, как ликовали тюрьмы,
и страна, очнувшись, выходила
из кровавых снов анабиоза,
хотя студёное зловонное дыханье
эпохи черноусого тирана
я ощущал в своей судьбе десятилетья.
Пятидесяти трёх годов столетья отметина,
всего лишь третье лето моей жизни
и первая глубокая зарубка
на древе памяти. С могучими ветвями,
узорной кроной, уходящей в поднебесье
грядущего, с глубинными корнями,
проросшими во тьму тысячелетий,
сознанья моего дремучий ствол
прорезал первый шрам переживанья
Пустяк, былинка - маленькая брошь
на белом платье маминой подруги,
фосфоресцирующий розовый цветок...
По трезвым меркам нынешних времён,
к нам радиоактивный изотоп
струил небезопасное свеченье,
но по наивному неведенью тех лет -
забавная и модная игрушка,
невинное свидетельство прогресса
огромной процветающей страны.
Но то страна. В растворе детских глаз
моих все выглядело несколько иначе.
В косматом космосе, глухом и непроглядном,
в пространстве чёрном комнаты моей
трепещущие зёрна расцвели
непостижимо крошечных галактик,
заполыхали медленным огнем,
бросая отсветы и мягко озаряя
глаза мерцающие, птицу тонких губ,
глубокий вырез, ствол высокой шеи.
И Мать Вселенной, Млечная Звезда -
ушедших поколений древний идол -
со мной заговорила в тишине,
наполненной таинственным свеченьем.
Ни слова, ни ползвука не издав,
заворожённый совершенством мира,
я растворялся в ледяной волне
испуга, изумленья и восторга...
Я в этой комнате стою и посейчас
трёхлетним потрясённым мальчуганом.
УТРО
Начинается свист в репродукторе, гимном чреватый,
в сером сумраке комнаты ходиков медленный бег.
Ветер тронул крыло занавески. Диванчик дощатый
заскрипел и вздохнул, полный снов и предутренних нег.
Рассыпается дробь - хлебовозы считают поддоны,
юный хлеб из пекарен ночных во дворе задышал.
Вечный уличный страж, дворник машет метлой под балконом,
прах столетий метёт, по асфальту соломой шурша.
В сонном омуте крыш голубь горло зарёю полощет,
липа старая смотрит в открытое настежь окно,
чуть качается лист с золотистой прожилкой и ропщет
на угрюмость ночей, на прохладу и сумерки, но
проливается свет. Чиркнет спичка, эмаль в синих перьях,
заворчит незлобиво кофейник на смуглой плите,
запах гренок струит. Как ребёнок, под сводами кельи
спит с улыбкой пиит - в пустоте, в наготе, в чистоте.
Мама латку кладёт на лохмушки истёртых х/б.
Над тетрадью стихов, отрясая лиловые кисти,
наклоняется ветка сирени в немой ворожбе,
из хрустальной воды вынимает зелёные листья.
На раскрытой странице в игре преломлённых лучей
слово "Утро" начертано тонкой чернильною ниткой...
"Утро
Начинается свист за крылом уходящего ветра,
обрывается дух над кромешной густой синевой,
занимается даль - Лучник плавит горнильные недра,
припасая перуны косые в колчан золотой.
Рассыпается дробь под копытами медленноногих,
теплогубых коров, пролагающих жертвенный путь.
И кричат по степи пастухи заунывно и строго,
и бичами кроят в лоскуты предрассветную муть.
Ты над миром сквозишь: над волною, над камнем, над древом,
с кровли лба Твоего нистекает свет утренних звёзд,
пробуди своих чад глуходремлющих древним напевом,
окропи их чела нежным холодом утренних рос.
Проливается свет сквозь туманно-прозрачные груды,
на серебряный лист - ледяная капель бубенцов,
заскрипит карусель: щебет-шорохи-вспорохи-гуды,
лёгкий лепет и шелест, и плеск ускользающих снов.
Истончается нить в грубых пальцах судьбы, но прорухи
всё не видно конца: ни кола, ни дворца, ни венца.
Только робкий смычок, только вещий намёк от Старухи,
только утра глоток, да любви острие у лица"...
Встрепенулся будильник - картавый петух городской,
начинается день нежной пенкой молочного утра.
СТИХИЯ - ВОЗДУХ
В небесах, в небесах наши сны. В дни трудов их гони
иль брани -
веера маховых парусят в восходящих потоках.
Холодеет душа, приближаясь к обители Бога,
белой чашей крыла бирюзы ледяной зачерпни.
Здесь и ныне - цеди синь небес, слушай шорох и свист,
вверх ли, вниз...
В этих струях текучих, в заливах из зыби озонной,
в этих реках воздушных, послушных веленьям циклонов,
снеговые ладьи провожай в бесконечный круиз.
Сквозь белёсый туман в полыньи загляни - там земли
зелен лик,
вечерами стога теребят свою древнюю жвачку,
нежногруды леса и двулики листы мать-и-мачех,
луноглазо сверкают в речных камышах голавли.
В небесах, в облаках над дымами больших городов
гул ветров -
над полями, где пахарь встаёт к борозде до рассвета,
надо рвами сражений, где носит безумная Грета
окровавленный меч, над горбами рыдающих вдов.
Принимая и слёзы, и боль, и печаль - в высоту,
в чистоту
всё стремится душа, всё тоскует небесная птица
по воздушным потокам - там солнце дрожит и змеится -
ей, крылатой, в пределах прокрустовых невмоготу.
Вот и тянутся сквозь облака, сквозь века - на холмах,
в городах
эти храмы - земные? небесные? - строгие башни...
Пусть склоняются дни над строкою, над камнем, над пашней,
но любовь и мечты - как полёт - к небесам, в небесах...
ВЕРХОЛАЗ
Над бездной сталь дюймовой полосой...
Удерживая вес носком ботинка,
за верхним фланцем узкую ложбинку
нащупать настороженной рукой
и, тело бросив гибкою дугой
вверх, замереть. Начало поединка
с пространством вертикальным и собой.
И снова вверх, то слабым, как тростник,
то жёстким, словно сжатая пружина...
С осанкою железного аршина
стыть богомолом медленным впритык
к конструкциям, и сглатывать кадык,
когда живот холодная жердина
вдруг резанет, как огранённый штык.
Потом пятнистой кошкою сгрести
в комок упругих мускулов каменья
и потерять опору на мгновенье
в прыжке наверх, и снова обрести
её на том конце. И так плести,
за шагом шаг, немое восхожденье,
судьбу сжимая в собственной горсти...
Теперь остынь и оглянись вокруг.
Ты в точке схода. Здесь скрестились грозно
лучи лампады солнечной. Серьёзны,
глаза друзей следят, как чертит круг
сюда стрела. Лишь крану недосуг -
несёт громаду стали грациозно.
И крановой следит за жестом рук
твоих и понимает их простой язык
на полуслове и на полужесте -
нелёгок путь среди колонн и жести.
Веди-веди, искусный проводник,
его вперёд, и скоро чёрный "бык"
металла закачается на месте,
растяжек отрясая воротник.
Ну вот, команда в сборе и пора
вершить монтаж. С решимостью хирурга
площадку осмотреть и демиургом
себя почувствовать. Великая игра,
где всё: колонны, фермы, бункера -
суть декорации. И просят драматурга
на сцену выйти. Вольные ветра
и облака, и купол золотой -
театр громадный, ждущий представленья.
Ну, верховой, твое долготерпенье
итожится. Стропа звенит струной,
пространство дышит нервною волной...
И ты у звёзд берёшь благословенье
и "Майна!"- произносишь с хрипотцой.
ПЛОТНИКИ
Огурец да горбушка. Умыться студёной водой.
Зычный крик пастухов, звон бичей, утром холод бодрящий.
Репняки вдоль плетней, конский щавель да хрен вековой,
что ни редьки, ни пыли дорожной, ни жизни не слаще.
Обезлюдела даль. На холмах свечи белых церквей,
лишь стада добирают к зиме остяки да солому.
Откурлыкал, отплакал последний косяк журавлей.
Что ж, и нам на крыло. Расстаёмся с построенным домом.
Час пришёл вбить последние гвозди под стрехами крыш,
и коньки отстругать, и крыльцо оторочить резьбою.
Над осенним прудом шелестит остролистый камыш,
дерева осыпают листву под белёсой звездою.
А давно ль по весне волоокой вязали венцы,
городили леса и катили могучие брёвна?
Ритуал ежегодный вершили рабы и жрецы:
топоры к молодым небесам вознося малословно,
извергали щепу и небритыми шкурами щёк
прижимались к сухому пахучему белому древу,
заклиная его, чтоб удача пришла на порог...
щебетали фуганки свои шебутные напевы,
в пересверках стамес проcтупали проёмы дверей,
принимало буравы дрожащие хвойное тело,
на Казанскую балки легли - солнце бьёт из щелей,
ходит юный настил под ногами земных корабелов.
По ночам мы, смывая усталость негрустных трудов,
белозадыми рыбами прыгали в звёздное небо,
отражённое в чёрных овалах бездонных прудов,
и сидели на пнях, и пугали русалочью небыль.
Эх, мужицкие цацки: топор да ночной костерок.
Лето шаром катит. И не раз под седыми косцами
трын-трава полегла. Подошел незамеченным срок -
мы шатры из стропил возвели, словно арки над нами.
И плывём в облаках, как скрипучий Корабль Чудаков,
в небе птицы летят, плещут радуги, блещут зарницы,
а по тропам бегут среди ив, по бархоткам лугов
ребятишки и псы, задирая весёлые лица...
Затрещали сороки, морозу осеннему быть,
урожай в погребах, небо снегом грозит серебристым,
тянут баньки дымком...
"Ну, прощай, Дом".
И дверь притворить,
навсегда унося на губах этот запах смолистый...
У ОКНА
Небо, полное ворон,
старый двор, дома в обнимку,
льдышка солнца в тусклой дымке,
в паутине чёрных крон,
бесконечной пеленой
снег в пространствах поднебесных...
Дальний звон в тиши воскресной
над вселенской белизной...
Трепет крыльев, льдистый свет,
тени длинные колышет
ветер, пух слетает с крыши -
на стекле морозный след.
С простодушьем чудаков
жадно тянутся наружу
в колкие объятья стужи
листья комнатных цветов.
Мёд стеклянным паучком
растекается по каше,
сумасшедший заяц пляшет
в чёрном кофе с молоком.
КВАДРОКРЫЛЫЙ
Руки не затворю
и перьев не сгребу в горсти,
голуба крылая, свисти себе, свисти
и прочь под куполы лесов
легчайшим сном, треща крылом,
лети!
Литым кронштейном ногу перекинув
вокруг колонны другой ноги
и глыбу торса в контрапункте
сдвинув,
и подперев
шарнирным механизмом локтевым,
стою себе структурой
в лесопарке
среди хвощей
стволов и незабудок,
притянутый к поверхности земной
в сто тысяч жил земного притяженья.
Стою себе и думаю:
а что ли
и нам вослед за птахой этой шустрой?
Но гравитации закон? -
Пренебрегу.
Ножовочных полотен изведу -
не перечесть.
Я изгрызу связующие нити с землицею
и в кузне золотой
из матюгов, фанеры, шестерёнок
построю квадрокрылый махолёт,
и устремлюся, хлопая крылами.
Теперь мы вместе в гордом поднебесье
парим!
Ты, капля крови в пуховом мешочке,
сверкаешь искрой голубой,
и я своим мотором сотрясаю - о, Дедал! -
трик-трак, трик-трак - воздушный тракт.
Но если вдруг, что может стать,
на фюзеляж ты мой фанерный
опустишь вольные крыла -
руки не затворю
и перьев не сомну в горсти.
Пичуга синекрылая,
лети!
МЫС В БУХТЕ "ТИХАЯ"
Гигантской сонною рептилией
времён срединных мезозоя,
вздымая вверх хребет чудовищный,
скалистой осыпью прыщав,
лежит хвостатое сокровище
с улыбкой неги и покоя
средь водяного изобилия,
зубами ракушки луща.
Горбов громады грубо тёсаны
морскими ветрами умелыми,
и паруса боков изрезаны
следами бурь и непогод.
Вдоль гребня узкого и серого
торчат шипы окаменелые,
кропимы утренними росами,
жарой палимы круглый год.
Как птеродактили влюблённые,
на фоне неба густо-синего,
сложив препончатые крылия,
сидим на гребне, чуть дыша,
и, молча, смотрим изумлённые
туда, где пенистая линия...
С отвесных скал к стопам рептилии
немая падает душа...
ПЛЯЖ В СОТЕРЕ. НАКАНУНЕ ОСЕНИ
Две дикие лозы на солнечной жаровне,
зелёных соков гул, вихрение листвы...
Увы, не виноградарь я и не садовник -
лишь камень на песках полуденной судьбы.
Я камень вековой средь плеска волн и блеска,
бег времени сквозит в морщинах глаз моих,
спокойны и грубы, как джоттовская фреска,
рубцы на гранях скул и ветров колеи.
В прищур летейских мхов восход прозрачно розов,
и пепел, и огонь - край облака горит,
курится старый мол, где сонные стрекозы
слюдою ворожат над панцирями плит.
У летних алтарей две жрицы босоногих
в песке и серебре, меж световых колонн -
прощальный лета дар. Я заживо влюблён -
страж храмовых ворот на отмелях отлогих,
гранитный и немой - в скрипичные мотивы.
Но травы проросли, по грудь пески, по грудь,
корявых мидий хруст, приливы и отливы,
да трещины в спине, да крабовая жуть.
Кто ведал путь стрекоз сквозь арки травостоя?
Кто слышал птицы крик? Пернатая, о чём?
Куда уйдёт цветок студёною порою? -
По клинописи звёзд гадает древний ком.
Ах, камень вековой, полёт души внезапный,
и сдвинулась гора, и хлынула река...
Но пуст осенний пляж вчера-сегодня-завтра,
Сотеры лысый кряж, да ветер на песках.
ГОРЛИНКА
На рассвете горлинка гудела
в самодельный глиняный рожок.
Брезжил ставень розовым. Несмело
проступал в пространствах потолок.
С тёмных стен стекали каннелюры
двух гардин, их ветер пузырил,
шевеля лохмушки абажура,
сон волной прохладною ходил.
И на зыбком ялике постели
в стружках снежных тонких покрывал
под глухое гуканье сопели
наши жизни хрупкие качал.
КРЕСЛО В МАСТЕРСКОЙ.
Там, где решительно секутся две стены
узорной плоскостью забрызганного пола,
в углу свободном, чуть освещено,
царит сквозным ажуром Ваше кресло.
Четыре тоненькие ножки врастопырку
взирают с изумлением в пространство,
которого серебряный кисель
черпает подлокотников рокайль.
Из крана - "Бульк!"... Капризницею кошкой
свободная, как ветер, драпировка
к вощёному сидению прильнула
и вспоминает о сосуде драгоценном,
что облекала прежде. Снова - "Бульк"...
Средь глыб и глин, взывающих каркасов,
богов из гипса - креслу вечно снится
забавный сон об амфоре с ногами
и русою косицей.
РИСОВАЛЬЩИК
бумага рисовальная бела
дыханье флейты времени и мгла
сквозь сумерки в воздушной позолоте
Гольбейн Мантенья Босх Буонаротти
и пальцы мне неведомый кладёт
на лоб и веки - грезится в щепоти
в ладони той знак светлого крыла
Он говорит порочна суета
сквозь мрак и стылый хаос красота
Творенья открывается слепому
когда в увечном чаянии Богу
молитву о прозрении несёт
как зеркало бессмысленно без ока
смотрящего в него - так темнота
удел для глаз когда не явлен свет
он говорит и странный тот совет
я понимаю не о светотени
но между тем парящий в лёгком крене
софит исторгнет белые лучи
натурщице на нежные колени
и подо мной качнётся табурет
он заскрипит бумаги хрустнет лист
расправит парус лёгкий как батист
зашелестит на буковом мольберте
он порами и фибрами поверьте
графита ждёт как пашня борозду
что уголь остроточенный начертит
как со смычком управится альтист
отринут стены нервную волну
моргни и шорох вспорет тишину
в крахмале снежном встанут вертикали
сил гравитации из горизонтной дали
потянутся дороги перспектив
зачатки форм в воздушные спирали
рождённое пространство завернут
а там взойдёт софитная луна
и снова вспыхнет древняя война
меж Светом нисходящим и Тенями
две армии штыками ли клинками
границы нетерпенья проведут
то было всё предсказано волхвами
и битва та была предречена
в веках и на земле и в небесах
за дюйм за пядь в сердцах на пустырях
сражаться будут грозные стихии
и вот когда их битвы затяжные
на время к равновесью приведут
в моём листе - улягутся штрихи и
гул стихнет в остывающих осях
тогда на поле брани и вражды
живых деталей юные сады
качнут листвой и в них легки беспечны
засвищут свиристели защебечут
синицы глаз воробушки ушей
и коростели губ в тумане млечном
протянут руки тонкие плоды
и оживёт графическая плоть
пространства рисовального ломоть
его зачин устройство и открытье
войдут в графу космических событий
лист ждёт - его просторы побороть
по лезвию уменья и наитья
веди меня таинственный Господь
НАТУРЩИЦА
в лучах софитов белою свечой
как дар Творца
горит горит вседневный ангел мой
натур-щица
поводит алебастровым плечом
и краснотца
от тёплых струй чуть розовит под завитком
овал лица
по хохолку стекает ливень - золотой
как хохлома
на маковках груди о бог ты мой
светов волшба
и перламутр сосков её лепных
вина хмельней
когда колдуют в глубях голубых
крыла теней
о дуралей пред плотью трепетать
извечна страсть
скорби душа моя с Кем споришь ты опять
что за напасть
с забвеньем ли веков глухим где всё уснёт
в конце концов
Творца ль гневишь в садах срывая терпкий плод
его трудов
текучей глины бег и стеки борозду
не торопи
под кровлей мастерской ту тонкую черту
не преступи,
где зыблется бедро округлой белизной
не для слепца
в луче кружит мой ангел золотой
натур-щица.
РАССВЕТ В ТАЛЛИННЕ
Сумрак комнаты. С жалобой чаек
спорят медленный скрип флюгеров
и дрожащее эхо шагов.
Сквозь колючий узор молочаев
и витраж изумрудных листов
угол ставня с зазорами трещин,
мох на гребне щербатой стены,
словно скорбный побег седины.
Суроватому камню завещан
серый колер балтийской волны.
Вязок сон терракотовой кровли,
воздымающей к небу горбы,
но на пике кирпичной трубы
красно-розово-рыжий неровный
распускает цветок ворожбы,
шевеля драгоценные перья,
чайка в алых рассветных лучах,
привставая на плоских мысках.
И откликнется вдруг в подреберье
струнка грусти. В минувших веках
пожелтевшая дрогнет страница,
возле ратуши звякнет фонарь,
в Кельдер-баре бочонок, как встарь,
покачнётся на кованой спице,
что огранкой отделал кустарь.
Мы пройдём молодою оравой
по брусчатке Короткой Ноги,
за отсутствием звонкой деньги
вверх швыряя кошель свой дырявый,
не приемля ни лжи, ни брюзги,
ни кумира. По слову Вийона
воспитаем свободную речь,
и её ни казнить, ни пресечь
не удастся безумным законам,
ни в холопьи вериги упечь.
Школяры, босяки, лицедеи,
книгочеи, певцы, драчуны,
почитатели звонкой струны...
Будет длинною Германа шея,
и бока Маргариты грузны,
и к Господним полям Олевисте
шпиль поднимет сквозь облачный плен...
Но ещё через хаос и тлен
долог путь по дорогам кремнистым
в лихолетье больших перемен.
ПЬЕРО
Мой бедный маленький Пьеро
Носил за острыми плечами
Мешок, наполненный платками
Для слёз.
Глядел в стенное серебро
Зеркал и плакал вечерами,
Мерцая синими блинками
Желёз.
Любил прохладные дожди,
Шарфы, неброские одежды,
Махал ручонками в надежде
Взлететь,
Оставив кровли позади,
Туда, где солнце, смежив вежды,
Сверкает огненно и нежно,
Как медь
Листал страницы мудрых книг,
Крутил макушечную прядку,
Вершил восточную зарядку
С утра.
И, просветляя тонкий лик
В пространствах дзэновской загадки,
Чертил листы узором кратким
Пера.
Так длился день, летела ночь.
Кистей порхающие свечи
Он зажигал, внимая речи
Цветов.
Пытаясь робость превозмочь,
Перед холстом, как перед Богом,
Стоял и сдержано, и строго.
Каков!
О, храбрый маленький Пьеро,
В начале нового столетья,
Когда судьбы тревожат ветер
И новь,
Ты жил да был, искал добро
И был участник и свидетель,
И знал, что главное на свете -
Любовь
СТУДЕНЕЦКИЕ ПРУДЫ
Скажи, звёздный странник, Итакой рождённый Улисс,
что гонит потомков твоих в каждодневный круиз
по миру, по свету, по гатям родимой земли?...
В тенистых аллеях, в бездонные дни благоденствий
с мадонной моею, чреватой прелестным младенцем,
одежды овеем, сандалий тесьму припылим...
Слиянье голландских традиций и русских трудов -
окружья мостов над каналами старых прудов,
где пресненский парк, амальгамой седой полонён,
дрожит миражом в отраженьях фарфорово-хрупких,
и светятся скупо его озарённые купы...
А с тихого ль неба, с вечерних ли меркнущих крон
ссыпается варварский грай молодых воронят,
на врановом вече вещающих скорый закат.
Но солнце ещё не погасло в осоках полян,
и, пуха пухлей, золотистые лохмы соломы
мерцают сквозь травы в волокнах прохладной истомы,
и флоксовы шапки сочат сладко-сонный дурман.
Там, в звонах и гудах, в печали - о чём ли? о ком? -
прощальная ходка шмеля над дремотным вьюном.
Летун басовитый ажурные петли плетёт,
льёт сумерек росы в развёрстые зевы сосудов -
нефритово-розовых, палевых, трепетно-грудых,
прилежен и важен в плену неотложных забот.
Окликнешь ли Время - покатится медленный зов
по глади, по грусти, по неге старинных прудов,
и взгляд твой отметит проплешину мёртвых ветвей,
устало плывущие капли листов пожелтелых,
зацветшие воды, щербатых мостов обомшелость,
извивы расщелин и ржавую оспу камней.
Поведай, Улисс, отчего неизбывна тоска
и льдисты свирели великой Косой? Но пока...
пушинка, малёк, водомерка, стрекозье крыло,
лампада кувшинки, крушины шумок наговорный -
неяркого летнего дня драгоценные зёрна,
и время неспешно, и вязы вздыхают светло.
И время не властно над алым скользящим лучом
и локоном светлым, и худеньким нежным плечом...
Ковчежец небесный в зерцале каналов плывёт -
в зелёном и розовом золоте ряски вечерней
И, словно над влагой багряною грек-виночерпий,
Склоняются ветви над флегмою гаснущих вод.
CУМЕРЕЧНЫЙ СВЕТ
Октябрь. Полдень. Сумеречный свет.
Порывы ветра. Тусклые пожары
печальной рощи, в нитях дождевых
плывущей скорбно в небе вне сует,
лимонно-золотой, зелёно-ржавой,
в молчании и шелестах сырых.
Дрожит листва рябин. Борщевики
к свинцовым тучам тянут горла трубок
и мокрые дырявые зонты,
в болотца луж роняют лепестки
холодных капель, нежных, тонкогубых,
целующих прозрачные пласты..
По зеркалам расходятся круги
подвижной паутиной треволнений.
Волна с волной встречается, и та
ломает лёд серебряной фольги,
в осколки разбивая отраженья.
Но сколько б дождь не лил - тщета, тщета -
уронит капли сумеречный свет,
и в бликах луж чернеющие ветки
протянутся к омшелому стволу...
Лиловых туч размытый силуэт,
крылатые плащи прохожих редких,
и лист скользит по зыбкому стеклу.
СКВОЗЬ СОЛОМКУ ЖАЛЮЗИ
Сквозь соломку жалюзи
лист сухой, лучом согретый,
ломким тельцем парусит,
восходя в потоках света.
Хрупких крылышек распах
над звездой антенных кружев,
в охлаждённых небесах
лоскуток отважный кружит.
Крыши, ветра ль поцелуй,
шёпот дерева прощальный,
на волне воздушных струй
разговор исповедальный
с миром, что плывёт внизу,
буднично века листая...
Окунуться в бирюзу,
за собой мосты сжигая,
ничего уже не ждать,
поводя крылом в потоке,
над пространствами витать
легкокрылым, одиноким...
УЛЕТАЮЩИЙ ЗВУК
Легковесны мои словеса,
словно дым, словно пепел летящий.
Осыпаю хвалой немудрящей
в нитях тонкой печали глаза.
Пред тревогой грядущих разлук,
перед словом полночных молений
этот птичий язык восхвалений
в никуда улетающий звук.
Есть пространство и гордая речь
в родниковом молчанье немого,
дай же мне драгоценное слово
в суете говоренья сберечь.
Не горюй, что беседы редки,
под снегами безмолвья, безречья
наши души прозрачные плещут,
так нежны, так бесстрашно близки,
так свободны в полёте своём
в тишине над землёй первозданной
сине-белой, зелёной, туманной,
влажный мир осеняя крылом...
ТАМБОВСКИЙ ЧАСОСЛОВ.
В сонливости легчайших облаков,
в оцепененье перистого стада,
пастух ярился в белых небесах,
трещал кузнечик - шалый вертопрах -
в подсохших травах брошенного сада,
и я листал тамбовский часослов,
где август длился жарок и багров.
Сквозь дым зеленоватой кисеи,
высокий осокорь - в сгущенье соков,
с изрезанной морщинами корой -
мерцал дремотно узкою листвой
и простирал громады сучьев к стёклам.
В окно моё сто-листые ручьи
стекали водопадом с веток и
в жасминовую кипень ли, сирень
пронизанного солнцем палисада...
Там шёл ребёнок. В розовый загар
легко окрасил горний медовар
его плечо и лоб, осколки радуг
цвели в глазах и голубела тень
под нежным подбородком - в знойный день,
как тонкую и хрупкую скудель,
несла котёнка дочь, откинув локон.
Дыхание над крохотным зверьём
и бережные пальчики её
мир делали не столь уж кособоким,
не столь больным войной...
Под птичью трель
полудня чуть скрипела карусель:
В виолончельных жалобах пчелы
на сквозняке покачивалась шляпа,
в луче, светло целующем стекло,
крыло соломки блёклое цвело
узором золотистых крупных крапин,
и свет, сходя на старые полы,
их срез седой являл из полумглы.
Тот древний деревянный манускрипт
с причудливою строфикой прожилин
хозяев добрым словом поминал,
фамильный их храня инициал -
как трудно, но достойно жизнь прожили
в любви - сквозь беды, голод, недосып...
В тиши полдневной скрип... и скрип... и скрип...
МОЛЕНИЕ НАД ГЛИНЯНЫМ КОМОМ
Травины пыльные, обломок валуна...
Сквозь толщу стен в подвальные глубины
нисходит свет из старого окна,
где ветра вздох, где ворох воробьиный...
Мерцает в каплях серебра скульптурной глины
зелёный ком, чья плоть окроплена
шнуром зеркальным плещущей струи.
Здесь в магме родовой, первоначальной
сокрыты все творения мои -
рождённые и будущие чада -
отзвучия любовей и печалей,
отчаяний и помыслов рои.
Под коркой глины слышу шелест крыл,
смятенье юных губ и плеск ладоней,
и старости ворчливые хоры.
Здесь смерти необузданные кони
сквозь льды и хаос древних космогоний
летят в пещерах глиняной горы.
Я рассекаю грубой бороздой
горбы и глади глиняного поля,
тревожа Небо медленной мольбой:
"Пребудь со мной, в дни радости и боли,
в часы трудов - в обычае ль, в крамоле -
Отец Небесный, Свете тихий мой"...
БОСОНОЖКА
С долготерпением улит,
спокойно, тихо, непреклонно,
заботы будничной пелёна
душа, как прачка, ворошит.
Но в звёздных пажитях ночей
она, робка и босонога,
ждёт хладного дыханья Бога,
вселенский шёпот мнится ей.
Бредёт ли тропами, шурша,
крыло ли нежное расправит...
Душа, душа, колючи травы,
дожди студёны, госпожа.
В скитаньях, девочка моя,
любви алкаешь, словно хлеба,
в пространстве меж землёй и небом
нет бесприютнее тебя...
ЗАКОН СИЯЮЩЕГО МИРА
Мне снился сон...
Вечерний луч по сумеркам времён
проводит косяки пурпурных кобылиц.
И в зеркалах озёрных вод
плывут они, как розовые льдины,
и в воздухе густеющем сквозит
печальный зрак багрового светила.
Мне снилась незнакомая земля:
ни шелеста, ни свиста, ни ответа.
Глухие, опустевшие поля
столпами рдяными стихающего света
иссечены. В наволгшей тишине
по пустырям, по сизым пепелищам
мать птицею кричит
и след мой ищет,
и, горькая, стенает обо мне,
и крылья простирает надо мной...
Я смерчем дымным, ржавою золой,
палящей мглой иду по руслам рек,
мету долины. Долгий этот бег
по гребням изувеченных камней
над стылым прахом родины моей
ничто не в силах прекратить
вовек
Пыль, ветер, гарь - пустынная свирель...
Я разомкнул глаза. Холодный хмель
ночных растений лился через дверь
к созвездиям плывущего балкона.
Вздыхала роща гулко и бессонно.
Трещали влажно сочные листы,
в сплетеньях трав косматые кусты
макали гривы в молоко газонов,
цикады сумасшедшие кричали,
позванивали мощные спирали
галактик. Мириады звёзд,
перед молчанием которых нем и бос
стоял, в округлые орбиты замыкали
пространств кривых немыслимые дали,
и был закон сияющего мира
так прост.
От ливнями умытого порога
я шёл с мольбой, туманилась дорога
к далёкому полуночному Богу.
Стихала ночь. И в колыбели малой
дитя моё, как облако, дышало...
|
|
