|
НЕАПОЛИТАНСКАЯ ПЕСЕНКА
Тянет вол свою телегу, серебристую от пыли,
И рубашка у Марчелло, как боярышник, красна;
И скрывается из виду золотой рубеж Севильи,
Очертанья кипариса - тень красивейшего сна.
Арлекину снится, будто над Севильей солнце село,
Будто чьим-то заклинаньем короб сделался широк.
Что теперь марионетка старый кукольник Марчелло,
Что свободны Коломбина, Грациано и Пьеро.
То ли голос флейты нежен, то ли скрипки голос резок,
И сюжет у каждой пьесы предсказуем, вечен, прост
Сон был сладок, сон был в руку - Арлекин разрезал леску,
Небеса легли на плечи, из-под ног ушел помост.
«Перерыв», - сказал Марчелло, взял на руки Арлекина.
Стал разматывать катушку - нити заново крепить:
«Наши будни, наши жизни, наши судьбы неделимы;
Мы свободны только вместе, нам свобода - эта нить».
Несказанным, как блаженство, небывалым, как спасенье,
Кипарисам придорожным, травам сотни лет расти.
Завершил старик работу. Арлекин отер колени:
«Я сейчас сойду на сцену, не печалься и прости».
Дни летят попеременно, и звенят копыта оземь,
Золотой рубеж Севильи - тень красивейшего сна;
Тянет вол свою телегу, и поскрипывают оси,
И рубашка у Марчелло, как боярышник, красна.
ОРФЕЙ
«Харон!» - я кликнул перевозчика
И выспросил о плате жестами.
И трехголовое чудовище
Я усыпил игрой божественной.
Огнем и ужасом охваченный,
Измучен жаждою танталовой,
Я отворил ворота мрачные
И провалился в зал опаловый.
Я шёл над безднами бесплодными,
Как сень развесистой смоковницы;
В просвете меж двумя колоннами
Стояла тень моей любовницы.
Орфею в города аидовы
Немыслимо спуститься крадучись,
Сажает смерть меня со свитою
Своей отведать ужин праздничный.
Нет, ни единый плод не выношен
Без высшего на то согласия.
В тысячелетие единожды
Идет из города оказия.
КОНЦЕРТ ПАГАНИНИ
Когда переполнено чрево святыми,
Собор исторгает наружу чудовищ.
Оркестр, готовый играть Паганини,
Шумливей и бойче цыганских становищ.
Взошёл за пюпитр намеренно резко
Седой капельмейстер во фраке с раструбом.
Как бес, как преступник, как дух бестелесный,
Он был провидением вздёрнут под купол.
Он руки вознёс, точно вносит в чертоги
Хрустальные блюда, груженые данью;
Внезапно возник и застыл на пороге
Обтрепанный нищий, являя страданье.
Послушная, флейта метнулась к клиросу
И смерть приняла, как отвар белладонны.
Обласканный, тенор оконную розу
Растрогал, и роза раскрыла бутоны.
Повержен на плиты седой капельмейстер,
Способный из залежи вылепить душу.
Святых пожирая, гаргулий и бестий
Собор с высоты исторгает наружу.
В ПУТИ
Две тени спускались с холма по дороге,
Два облика принял и выпустил пруд;
Был первый путник в кости широкий,
Второй был узок лицом и худ.
«Друг Санчо, смотри, этот странник так беден-
Мы дали ему чечевицу и лук.
Не стоит забрасывать лишние сети,
И лишних влюбленным не надо разлук.
Друг Санчо, за нами Севилья, послушай,
Мы будем биться с тобой наравне.
Пускай, так неопытны эти души,
Какое дело тебе и мне?
Мы в полночь мечами сразим великана,
И справимся с молохом мельничных крыл,
И старый трактир обращается в замок,
Который всем людям покажется мил.
Мы встретимся в полдень с отрядами мавров,
С седыми царями диких племен;
Кто смел и отважен, добудет лавры,
Получит свободу, кто был пленен.
И будет наш подвиг печален и дивен,
Как синие звезды Ламанчи, велик,
Не равны ли судьбы - погибнуть во имя,
Воскреснуть за чей-то небесный лик?»
ГАМЛЕТ
Я обрушил в грудную и тесную клеть
Соловьев и на грудь опустил медальон.
И казалось, трагедии залу не снесть,
И оркестр под сценой живьем погребён.
Был грехом до корней изуродован род,
И, готовый пресечься, он правил, кленя.
И я лег у девических ног распростерт,
И услужливый черт под уздцы взял коня.
Ах, как сладостно жизнь племенных королей
Смерть низводит до жизни обычных менял;
Всех скорбящих несчастней, всех магов мудрей
Над покойницей я, обезумев, стоял.
БЕЛЫЙ СНЕГ
За окном воздушные рябины,
И седые старцы-тополя,
И извилистые ветки, как с картины,
Брейгеля.
Небо ласково, нежно и мглисто,
Черной точкой застыл человек;
Первый снег, изумрудные листья,
Листья желтые,
Белый снег.
НИ НЕТ НИ ДА
Быть может в Дании, быть может в Боснии,
Быть может в знойном и безвестном Душанбе
Всех шансонеток виртуознее
Нинет играла на трубе.
Снискать ее расположение
Считалось, впрочем между нами, comme il faut,
Владея даром убеждения
А также обладая серебром.
В садах и на мансардах менестрели
Ломают арфы о литавры и смычки;
Как мухи, погибают на дуэлях
Виконты, изодрав воротнички.
Быть может консул, быть может герцог,
Быть может старший сын Али-паши
Фамильный замок, герб и сердце
Нинет на горе предложил.
В старинных парках сотни кавалеров
Чернобородых, лысых и седых -
«Какая мука соблюдать манеры
И следовать приличиям среды!»
Ломают арфы о литавры менестрели,
И всех отважнее красавец-баритон -
На память герцогу в постели
Нинет оставила тромбон.
***
На закате небо в синеватом золоте,
Солнечные зайчики ластятся по комнате;
В доме, что напротив, кто-то на рояле
В ожиданьи мая Моцарта играет-
Пальцы проскользнули - клавиши жемчужные,
Пальцы проскользнули по сердцам и душам.
Узенькая улочка, острые карнизы,
Бархатные листья превратились в бисер;
Я не знаю гаммы - я сижу и слушаю,
Почему-то осень стала слишком вьюжная.
На закате небо в синеватом золоте,
Солнечные зайчики ластятся по комнате.
NOTTURNO DI VENEZIA
Как свежая грязь прилипает к колену,
К открытой террасе гондола пристанет.
И вражеский ферзь, ускользая из плена,
Уступчив - сановник пополнил собранье.
В делах и суждениях принц малайзийский
Сметлив, и изыскан, как голос кастрата.
А та, что росла за стеной монастырской,
Вольна опровергнуть исконность догматов.
В то время, как возле оленьего брюха
Сбивается с ног и витийствует челядь,
Седая, в лазоревом платье старуха
Надрывно играет на ви́олонче́ли.
Хватает купец, обнаружив покражу,
Мальчишку за локоть, отмеченный крепом.
Поспешно соленья несут на продажу
Торговцы; умерших разносят по склепам.
СОЛОВЕЙ
Там, где льется хрусталь, как прохладная Обь,
Где агатами пахнут травы,
Разрастался садами, вызванивал дробь
Голос, райской свирели равный.
Он касался небесных селений и рос,
Словно листья зеленого чая.
Он рождался из самых сапфировых слез,
Как родятся цветы ночами.
«Я вернусь за тобой, дорогая Лилит, -
Навсегда уходить непросто.
Только синий песок под ногами звенит,
И сердца все равно развёрсты».
Говорила о смерти с луной японча,
И струилась узда под руками,
И случился рассвет, соловей замолчал,
Тенью крыльев целуя камень.
***
Евреечка в красных лодочках
Брала проездной билет,
Тащили гнедые лошади
По небу кабриолет.
Мужчине грустить не свойственно,
А женщинам не к лицу.
Шмели с напускным спокойствием
На спинках несут пыльцу.
Гуськом господа над пропастью
Идут по мосту, держась
За трости, и смотрят с робостью
В раскрытую львиную пасть.
Полны белены и прелести
Сорта благородных вин -
Вы вправе любить по-эллински,
А я, черт возьми, христьянин.
ПОГРЕБЕНИЕ
Растравлены поступью скопищ могилы.
Погибель Моя в одеяньи гамена
(Так пьют из пиалы) вина пригубила
Скупыми глотками из чаши коленной.
Из мальчиков самых смиренных и робких
Вернее всего вырастают повесы.
И я уронил черепную коробку,
Сравнимую с горным массивом по весу.
Я ребра свои растворил, как на Сену
Придворные ставни дворцов отворяют.
И, клетку грудную купив за бесценок,
Старьевщик чердак населил соловьями.
Когда, растопырив когтистые лапы,
Надгробие силилось выклевать очи,
Безудержно первенец Маргарет плакал,
К оборкам подола ее приторочен.
***
В небе таит косяк золотых журавлей,
А синица поёт в руках,
И скользит серебристая зыбь тополей
Сквозь левкои лучи и луга.
Может быть, за нежнейший и бархатный свист
Майской вьюги я жизнь отдам.
Или пусть весь мир, как кленовый лист,
Закачавшись, слетит к ногам.
Пусть на белый гранит будем падать ниц -
Слишком нам дорога земля.
Променяю я миллион синиц
На хрустальную тень журавля.
***
Как ваши руки, Молли, погрубели,
Как опустился ваш веселый Дик.
М. А. Кузмин «Переселенцы»
Под суровыми взорами прадеда,
Чей парик величав и горд,
Целовали в плечо раскатисто
Ваши пальчики клавикорд.
В Старой Англии носят женщины
Папильотки, поверх - чепцы.
Как досадно, что вы обещаны
Господину из Чжоу-Цзын.
Он приедет за вами в фетрике
И предложит взойти на борт,
Лысоватый каноник в метрике
Обозначит число и год.
На цыновку, свернувшись, ляжете -
Так тоскуют зимой зверьки:
«Я когда-то семейство клавишных
Не боялась кормить с руки».
***
Для кого-то слово - дело чести,
Для кого-то честь превыше злата.
Наша память - вовсе не возмездье,
Наша память - маленькая плата.
Мы склонялись ниц перед миссией
И бежали наказанья скопом
И родились ангелы, красивей
Лотосы цвели перед потопом.
Каждой ночью соловьи из рая
Стаями к земле летели гуще;
Каждый полдень жизни отбирает
В битве воин, жизни не дающий.
Прикоснитесь к алтарю устами,
На костры кудесников несите.
Распростер и вырастил садами
Свое тело на кресте Спаситель.
ИКАР
Я из дома уйду на рассвете,
Никому не подав руки.
В небо ангелы бросят сети,
Что рыбачим сетям сродни;
Будет крыльев размах ничтожен
(От ладони и до плеча) -
Постепенно вбирает кожа
Обжигающий мед луча.
Когда солнце над миром станет
И к полудню взойдет в зенит,
Голубыми, как лед, перстами
Тронут волны сухой гранит.
САМСОН
Беззубый ненасытный зев
Являли две его глазницы.
Над переносицей вели
Чудовища противоборство.
Обняв опоры, исполин
На стол менялы и блудницы
Низринул кровлю с высоты
Нечеловеческого роста.
***
В готических церквях органы
Смежали вежды в час вечерний.
Украдкою, в двойные рамы
Вошла послушницей примерной
Метель.
Безропотных, хохлатых
Архангелов спугнув с насеста,
Стояла в золоченых латах
Погибель в облике Сежеста.
Сошлись мужчины, сгорбив выи,
И женщины в персидских шалях
В то время, как отцы святые,
Врачуя, души свежевали.
Был череп пятилетней Саскии
Геранью обрамлен проворно,
Так кутают в дорожной тряске
Пиалы тонкого фарфора.
Валторны выпростали длани
И опустили в дым котельных.
Отдать поклон и целованье
Несмело, как к чумной постели
Скиталицы седой и нищей,
Гурьбою паства поспешала.
В глубокие ушные ниши
Органы погружали жала.
***
Преклонить пришли колени
Мы с тобой, как пилигримы.
В полукруг ложатся тени,
Выше стен Ершалаима.
В этом мире столько истин,
Сколько нищих и опальных.
Принесем с собою листья
Вечно изумрудной пальмы.
Или вспять свернули реки?
Голоса нежней агата -
След осла и человека
На песке в лучах заката.
Небеса хранят заветы,
С облаков слетает манна,
И роняют люди ветви,
И слетает с губ: «Осанна!»
***
Под фарфоровой луной спят хрусталевые дали,
За окном свечей горит кипарис пиромидальный.
Фонари туманных парков сыпят бисер-свет в аллеи -
Ночью соловей поëт чуть протяжней и нежнее.
Где-то далеко отсюда, в листопаде звезд червонных,
Утопают и тоскуют ослепительные клены.
Может парк, где кипарисы, не был вовсе, был не нужен?
Были ну′жны только липы и ноябрь снежный, вьюжный.
Фонари туманных парков сыплют бисер-свет в аллеи -
Ночью соловей поет чуть протяжней и нежнее.
***
От Тосканы до Палермо, от Севильи до Ламанчи
Голос флейты тихоструен, и степной тростник высок.
Путь на Север нежной вьюгой убелен и перехвачен,
Удивленно, горделиво распускается Восток.
Не роняет колокольчик слов печальных и безумных,
Под копытами осока неподвижна и светла.
Наши души, как валторны, как серебряные струны;
Рукотворны и послушны невесомые тела.
Не расстанется с любимым, тот, кто весел и беспечен,
Кто-то станет поклоняться златоглавому тельцу,
Кто-то честным словом связан, кто с возлюбленной повенчан
Робко пальцами подносит полевой цветок к лицу.
Наша память не возмездье - наша память только плата,
Тяжелее плит гранитных, легче трелей соловья.
Цепи, струны, нити, связи, умножая многократно,
Не расстроить, не развеять, не разбить и не разъять.
|
