|
ВИТАЛИЙ МОЛЧАНОВ
ВОРОНЁНОК
Он просто выпал ночью из гнезда,
Комочком перьев раздирая ветки...
Лиловая небесная мездра
Дождём сочилась, сукровицей редкой,
Прилипнув гематомой облаков
К ладошке остывающей вокзала.
А рядом, потревожив светляков,
Упавшего трава к груди прижала.
Cначала было страшно и темно:
Кричала мать, отец шумел крылами,
Пока, привычно вывернув руно,
Не прикоснулось утро рукавами,
Вернув тепло, спокойствие и свет.
Червяк исчез проворно в жёлтом клюве.
Cемейный мигом порешил совет
Кормить поочерёдно, в карауле
Cтоять, храня от алчущих клыков
И хищных лап, свою беднягу-детку.
Малышки с прилегающих дворов
Птенцу несли кто муху, кто конфетку.
Cмеялся тихо городской вокзал,
От бликов щуря вычурные окна.
А день в одёждах солнечных дрожал
Над парком, развалившимся дремотно.
Когда комками ваты облака
Прижались к ранам алого востока,
Безжалостно тяжёлая нога
Птенца в крыло ударила жестоко,
И на глазах у стихшей мелюзги
Вторично поднялась, в траву втоптала...
... Стихали долго пьяные шаги.
Гудок электро-слёзно ныл с вокзала,
Вороны, страшно каркая на смерть,
С гнезда срывали прутики пелёнок.
Сердца детей заставил отвердеть
Комочек перьев - горе-воронёнок.
НАД ГОРОДОМ
... а время плакало, и влагу пил песок
обычных дней, похожих друг на друга.
Летала кисть - мазок, ещё мазок...
Холст отвечал пружиняще, упруго,
Чуть смазывая тёмные года
Ворсинками шершавого пространства,
И карих глаз блестящая слюда
Лубочно попрощалась с ренессансом.
Вписав отважно кривизну земли
В наросты покосившихся избушек,
Чей скучный быт заборы берегли
Угрозами заточенных макушек,
Кисть белое вдохнула в божий храм
И алое - в кирпичный дом управы.
Палитрой местечковых серых драм
Окрасила и облака, и травы,
Обрывки туч лизнула вдалеке,
Подхваченная ветром захолустья
В небритость превратилась на щеке
Взлетевшего с любимой выше грусти.
Туда, где солнца свет - со всех сторон
И где черта осeдлости пропала...
В зелёной блузе, в кофте цвета волн -
Парят влюблённо на холсте Шагала.
Картиной, песней, яркой вспышкой строк
Талант прорвётся сквозь забор испуга.
... а время плакало, и влагу пил песок.
- Мы улетим - мы долетим, подруга.
ОСИНА
Трясись, дрожи, осиновый листок,
В безветренную, тёплую погоду.
Прожилки обжигает ядом сок,
Впитавший алый пот Искариота.
Сдавила горло жёсткая петля -
Вцепилась в ствол кривой веревка мёртво.
Не грянул гром. Не вздыбилась земля.
Любивший Бога с исступленьем чёрта,
Повис мешком, а утреннюю тишь
Разбрызгал скрип осины, полный боли:
«За что, за что невинную сквернишь,
Ввергаешь в ад толчком преступной воли?
Ты мог, несчастный, броситься в поток,
На камни пасть с вершины Елеонской...»
Дрожит века от ужаса листок -
Свидетель смерти злой, искариотской.
Пичуга на ветвях не вьёт гнездо.
Холодной ртутью сок по древесине
Пульсирует, и в памяти одно -
Болтается Иуда на осине.
ЖИЛ-БЫЛ СТАРИК
Жил-был старик, потом его не стало.
Он продавал на улице цветы -
Тюльпаны, что росли на даче старой.
Ценители неброской красоты
Их покупали, мелочи хватало.
Жил-был старик, потом его не стало.
Пуская дым сквозь желтые усы,
На ящике стелил он покрывало,
Садился поудобней под кусты -
В тени жара не сильно доставала.
Жил-был старик, потом его не стало.
Крутил в кульки газетные листы -
Из каждого три стебелька торчало,
И три бутона в капельках росы
Изданье "Труд" надежно укрывало.
Жил-был старик, потом его не стало.
Вблизи открылся павильон "Цветы",
Там роз, нарциссов, орхидей - навалом,
Но нет тюльпанов под конец весны.
Ни сквера, ни кустов - как не бывалo.
СЕРДЕЧКИ
Послушай, как ветер шумит в растревоженной роще.
Поникла трава - не то, чтобы спит, но не ропщет.
Ему, прохиндею, примчаться б опять к ней на ложе,
Примять посильнее... А, может, обнять и взъерошить.
Варила Маруся картошку в нетопленой печке.
Тоскливо дурёхе, рисует на стенке сердечки.
Усато одно, а другое - тшедушно, белёсо:
- Эх, друг мой Ванюша, приеду я в город без спроса.
Пешочком пройдусь до райцентра в блестящих галошах
Пятнадцать км, там усядусь на поезд хороший,
Где нет билетёра и мягко постелено сено.
Полсуток позора - и вот я, Венера из пены.
Ванюша, твой адрес запомнился мне слово в слово,
Послушай: «Москва, остановка метро - «Дурулёво...», -
Кусая губу, прижимается ласково к печке
Ерошить траву, пожирая глазами сердечки...
- Ветвями густыми от ветра не спрячешься, роща, -
Марусе обидно, желудок от голода сморщен.
Рисует упорно сердечкам ручонку в ручонке.
Она на четвёртом, исполнилось сорок девчонке.
«Не в каждый сосуд наливается разум до края», -
Вздыхает бабуся, холодную печь разжигая,
Сгребает золу... И теплеет Марусино сердце -
С иконы в углу смотрят ласково мама с младенцем.
«ВАЛЬС» ШОПЕНА
Белые клавиши... Чёрные клавиши...
Кончики пальцев летают - не ставишь их,
В быстром кружении пчёл, собирающих вальс
С тонких дощечек, цветов неприветливых,
Что пожелтели на белом заветренно
И поистёрлись на чёрном от маршей и сальс.
Бледной спины оголение камерно -
Великоватое платьице мамино,
В танце неспешно плывут рукава-облака.
Ты - целый мир... Звёзды, бусинки жемчуга,
Шею опутали. В жизни застенчива,
Только с Шопеном на «ты» говоришь сквозь века.
Вальс... В канделябрах - знамение-зарево,
Воск на паркете, объятья - всё заново:
Слёзы востoрга, в окошке - ухмылка Луны.
Вместе в Варшаву немыслимо канули,
Где Фредерик в моё сердце, как в рану, влил
Терпкий бальзам, исцеляющий чувство вины.
Вот же, пся крев, ловелас приубоженный...
К чёрту рояль! Пчёл холодное крошево
Стисну в руках, поцелуями скомкаю рот.
Чёрные, белые, глупые клавиши
Страстью горят, после - угли пожарища,
Снежные хлопья летающих в сумерках нот...
ЙЕТИ
У него тепло в котельной. За получку, не по сдельной, -
отдежурил и бреди себе домой.
В магазине взял бутылку, намотать чего на вилку,
и, как дайвер, погрузился в выходной.
Холодок житейской стужи ущипнул разок за уши
да наткнулся на седой, колючий мех.
Неустроенность-позёмка под колени ткнула ловко,
но решила: «Рано праздновать успех».
Давит пол нога в ботинке, бьют по рюмке зубы-льдинки,
ночка-стерва навалилась на окно
негритянской полной грудью, - жизнь течёт с привычной мутью,
как вода из крана в раковины дно.
Западает выключатель, не шумит обогреватель,
в саркофаг из пыли спрятан телефон.
Вслед за соткой - хруст солений. Щель ответила гуденьем -
жулик-ветер залезает на балкон
- Где же вы, жена и дети?.. Он не дайвер - дядя-йети,
гуманоид в толчее панельных гор
У подъезда - cнег с ладошку, не найдёшь удачи крошку.
Oбронил давно, а кто-то ловкий спёр.
Может, на другой планете ждёт героя тётя-йети,
ловит взглядом каждый встречный космолёт?..
... Неoбычное - случайно, голова мечту качает,
и урчит тревожно двигатель-живот.
Руки - в перьях?! Это ж крылья! Над землёй, над снежной пылью,
над трубой, что пар, как cливки, в тучу льёт,
он несётся. Жулик-ветер подгоняет - небо третье,
небо пятое, седьмое. В звёздный лёд.
Точку ставит понедельник. На окладе он, не сдельник,
ковыляет, мешковата шкура-драп.
Разведён, потаскан трошки, - жёлтым взглядом, как у кошки,
провожает c укоризной встречных баб.
© ВИТАЛИЙ МОЛЧАНОВ
|
|
|
