|
СВЕТЛАНА АСТРЕЦОВА
ОРФЕЙ
Посвящается одноименному фильму Жана Кокто
«Харон!» - я кликнул перевозчика
И выспросил о плате жестами.
И трехголовое чудовище
Я усыпил игрой божественной.
Огнем и ужасом охваченный,
Измучен жаждою танталовой,
Я отворил ворота мрачные
И провалился в зал опаловый.
Я шёл над безднами бесплодными,
Как сень развесистой смоковницы.
В просвете меж двумя колоннами
Стояла тень моей любовницы.
Орфею в города аидовы
Немыслимо спуститься крадучись,
Сажает Cмерть меня со свитою
Своей отведать ужин праздничный.
Нет, ни единый плод не выношен
Без высшего на то согласия.
В тысячелетие единожды
Идет из города оказия.
NOTTURNO DI VENEZIA
Как свежая грязь прилипает к колену,
К открытой террасе гондола пристанет.
И вражеский ферзь, ускользая из плена,
Уступчив - сановник пополнил собранье.
В делах и суждениях принц малайзийский
Сметлив, и изыскан, как голос кастрата.
А та, что росла за стеной монастырской,
Вольна опровергнуть исконность догматов.
В то время, как возле оленьего брюха
Сбивается с ног и витийствует челядь,
Седая, в лазоревом платье старуха
Надрывно играет на ви́олонче́ли.
Хватает купец, обнаружив покражу,
Мальчишку за локоть, отмеченный крепом.
Поспешно соленья несут на продажу
Торговцы; умерших разносят по склепам.
ГАМЛЕТ
Я обрушил в грудную и тесную клеть
Соловьев и на грудь опустил медальон.
И казалось, трагедии залу не снесть,
И оркестр под сценой живьем погребён.
Был грехом до корней изуродован род,
И, готовый пресечься, он правил, кленя.
И я лег у девических ног распростерт,
И услужливый черт под уздцы взял коня.
Ах, как сладостно жизнь племенных королей
Смерть низводит до жизни обычных менял;
Всех скорбящих несчастней, всех магов мудрей
Над покойницей я, обезумев, стоял.
САМСОН
Беззубый ненасытный зев
Являли две его глазницы.
Над переносицей вели
Чудовища противоборство.
Обняв опоры, исполин
На стол менялы и блудницы
Низринул кровлю с высоты
Нечеловеческого роста.
НЕАПОЛИТАНСКАЯ ПЕСЕНКА
Тянет вол свою телегу, серебристую от пыли,
И рубашка у Марчелло, как боярышник, красна;
И скрывается из виду золотой рубеж Севильи,
Очертанья кипариса - тень красивейшего сна.
Арлекину снится, будто над Севильей солнце село,
Будто чьим-то заклинаньем короб сделался широк.
Что теперь марионетка старый кукольник Марчелло,
Что свободны Коломбина, Грациано и Пьеро.
То ли голос флейты нежен, то ли скрипки голос резок,
И сюжет у каждой пьесы предсказуем, вечен, прост
Сон был сладок, сон был в руку - Арлекин разрезал леску,
Небеса легли на плечи, из-под ног ушел помост.
«Перерыв», - сказал Марчелло, взял на руки Арлекина.
Стал разматывать катушку - нити заново крепить:
«Наши будни, наши жизни, наши судьбы неделимы;
Мы свободны только вместе, нам свобода - эта нить».
Несказанным, как блаженство, небывалым, как спасенье,
Кипарисам придорожным, травам сотни лет расти.
Завершил старик работу. Арлекин отер колени:
«Я сейчас сойду на сцену, не печалься и прости».
Дни летят попеременно, и звенят копыта оземь,
Золотой рубеж Севильи - тень красивейшего сна;
Тянет вол свою телегу, и поскрипывают оси,
И рубашка у Марчелло, как боярышник, красна.
СОЛОВЕЙ
Там, где льется хрусталь, как прохладная Обь,
Где агатами пахнут травы,
Разрастался садами, вызванивал дробь
Голос, райской свирели равный.
Он касался небесных селений и рос,
Словно листья зеленого чая.
Он рождался из самых сапфировых слез,
Как родятся цветы ночами.
«Я вернусь за тобой, дорогая Лилит, -
Навсегда уходить непросто.
Только синий песок под ногами звенит,
И сердца все равно развёрсты».
Говорила о смерти с луной японча,
И струилась узда под руками,
И случился рассвет, соловей замолчал,
Тенью крыльев целуя камень.
***
Евреечка в красных лодочках
Брала проездной билет,
Тащили гнедые лошади
По небу кабриолет.
Мужчине грустить не свойственно,
А женщинам не к лицу.
Шмели с напускным спокойствием
На спинках несут пыльцу.
Гуськом господа над пропастью
Идут по мосту, держась
За трости, и смотрят с робостью
В раскрытую львиную пасть.
Полны белены и прелести
Сорта благородных вин -
Вы вправе любить по-эллински,
А я, черт возьми, христьянин.
НИ НЕТ НИ ДА
Быть может в Дании, быть может в Боснии,
Быть может в знойном и безвестном Душанбе
Всех шансонеток виртуознее
Нинет играла на трубе.
Снискать ее расположение
Считалось, впрочем между нами, comme il faut,
Владея даром убеждения
А также обладая серебром.
В садах и на верандах менестрели
Ломают арфы о литавры и смычки;
Как мухи, погибают на дуэлях
Виконты, изодрав воротнички.
Быть может консул, быть может герцог,
Быть может старший сын Али-паши
Фамильный замок, герб и сердце
Нинет на горе предложил.
В старинных парках сотни кавалеров
Чернобородых, лысых и седых -
«Какая мука соблюдать манеры
И следовать велениям среды!»
Ломают арфы о литавры менестрели,
И всех отважнее красавец-баритон -
На память герцогу в постели
Нинет оставила тромбон.
© СВЕТЛАНА АСТРЕЦОВА
|
