|
***
Наверное, достаточно руки
для каждого несбывшегося жеста,
как достаёт течению - реки;
наверное, довольно совершенства
в привычной неустроенности нас -
подсолнечных, подлунных, подневольных,
готовых каждый день и каждый час
давать отпор; наверное, довольно
летучих линий брошено в ладонь
на паперти вселенского лекала
(о, скольким принесла судьба огонь,
но ни одной прямой не отыскала!)
Моя ладонь! В тебе довольно льда
для выше обозначенного круга
явлений; но довольно ли (тогда
храни его) тепла? Ведь друг без друга
так призрачны, так беззащитны мы
пред бегом линий; вольно и невольно
на каждого из нас довольно тьмы -
вот только света было бы довольно
пылинкам мироздания, сквозь дни
летящим вопреки любым теченьям.
Ладонь моя! Спаси и сохрани
идущих по твоим пересеченьям!
И я, скользя по линиям чужим,
соприкасаясь - радостно и больно,
давно уже от них неотторжим...
И этого, наверное, довольно.
***
Каждый - чья-нибудь утрата; листопад играть с листа и
в зыбком озере заката, осыпая птичьи стаи,
убывать дано не только временам, летя по кругу,
но и чувствам; и поскольку понимание друг друга -
это видимость пространства, остающегося между
суетой непостоянства и неспешностью надежды,
нам отпущено так много: исчезая, возвращаться
в каждом жесте; а дорога, о которой словно снятся
наши дни, идёт всё круче, всё стремительней теряя
эти отблески и тучи. Эти слёзы, дорогая,
ни к чему кромешным птицам, что скользят по глади взгляда;
сердцу в сердце не излиться на изломе листопада,
на излёте паутинок переменчивого света
мы войдём в круженье льдинок, в невесомый абрис ветра,
понимая что сложенье наших соприкосновений
в каждом новом отраженье - это больше, чем ступени
в никуда; и что не нужно ничего прекрасней этих
птиц, протяжно и предвьюжно вспоминающих о лете,
и что нет неоспоримей этой радости печальной -
быть всё дальше и любимей и уйти, оставшись тайной...
В ПРИЗРАЧНОМ СВЕТЕ СЕЛЕНЫ
Лениво плыли облака,
луну молчаньем облекая,
и шепелявила река,
лимонный лёд луны лаская,
и, словно лунный сон, легки,
златоволосые русалки
меня под волны увлекли,
и было мне себя не жалко;
и расходились вдаль круги -
и становились тихим плёсом;
и плыли лунные стихи
большою лодкою без вёсел.
***
От одной тоски к другой
я по замкнутой кривой
убегаю, улетаю ртутной каплей дождевой,
оставляя в тишине,
будто камешки на дне:
не спешите огорчаться, забывая обо мне,
потому что всё пройдёт,
и тогда душа поймёт:
всякий взрыв непостоянства - это смерть наоборот,
потому что в никуда
мы, как талая вода,
опадём, меняя форму, но не канем навсегда...
Так и я, объятый тьмой,
к не простившимся со мной
возвращусь осенним ветром, ртутной каплей дождевой.
ПОТОМУ ЧТО ЖИЗНЬ -
это куда сложнее, но чересчур стара
привычка давать названия и рисовать картинки;
я - лишь недолгий звук; любимая и сестра,
зачем ты меня придумала, девочка-невидимка?
Девочка-невредимка, я никому и всем
раздаривался поспешно, боясь, что вот-вот погаснет
светлая эта нить, которая низачем,
нисколько и никому. Потому что она - лишь страсть; нет,
это куда сложней, но взгляд, обращённый внутрь,
он вечно себе находит, бог весть по каким законам,
точку перетекания утлых похмельных утр
в серебряный лёт снежинок, вращающий нас со стоном
сквозь нетерпенье дней и кажущийся разлад
друг с другом, с собой самими; под звёздами злого быта,
боже мой, сколько нужно сил, чтоб подняться над
попыткой понять и просто сказать, что вконец разбито
крохотное устройство, глупый шальной мотор,
которому с каждым годом всё более не хватает
грусти для расставаний: я всё ищу твой взор
во взглядах, доступных меньше, чем звёздных дождей вода; нет,
это куда сложнее, но в никаком году,
когда на твои ладони ветра опадут спокойно,
отзвуком неотступным вновь я к тебе приду:
зачем я тебя придумал немыслимою такой?.. Но
это куда сложнее...
СКРИПКА
То ли это музыка такая,
то ли над сердцами реют птицы:
зал - ещё чуть-чуть - и зарыдает
или что-то страшное случится.
Ей же очень трудно, вы поймите,
извлекать из звука боль и муку.
Я прошу, маэстро, уберите
так смычку мешающую руку!
МАРА МОРСКАЯ, В ПРИБОЙ УХОДЯЩАЯ
На вершине июльской жары
нас кружили цветные миры,
и швырял амальгаму прибой,
многократно бликуя тобой.
Ты шептала:
"Чуть-чуть подожди -
отзвенят золотые дожди:
мы пойдём - и у кромки воды
соберём золотые плоды".
Ты твердила:
"Не время сейчас:
Мир исполнен желаний и глаз,
Мир исполнен движений стекла".
А прибой повторял: "Истекла..."
И кружила, смеркаясь, вода
неподатливое "никогда",
и струился зыбучий песок
в никуда сквозь следы твоих ног...
***
Я ухожу от пальцев той, что встаёт со дна
памяти, над которой идёт на ущерб луна,
тая и опадая знобкою ворожбой,
в сумраке исчезаю; но та, что идёт за мной,
шепчет: «Я вижу, милый (тиной сырой дыша),
каждую ночь я вижу, как плачет твоя душа...»
Я ухожу, я знаю: в ночь суетливых слёз
папоротник столетний не зря между нами рос,
и под её порогом жаба лежит не зря
мёртвым зрачком на запад (туда, где взойти заря -
хоть разорвись - бессильна); я на исходе трав
слышу протяжный шелест: "Любимый, ты был не прав.
Нас обвенчают звёзды, соединит земля..."
Но угасает эхо; и я повторяю для
той, что ещё болит - твержу на пределе сил:
«Чур меня, я твой голос, я имя твоё забыл...»
***
Утлая моя Родина в пропоинах перекроек!
Веселие продувное, дарованное никому!
Твои кумачи сгнили, но цвет их с изнанки стоек,
и в каждой твоей родинке всё более не пойму-
за что твои экстрасенсы и вождь Николай Романов,
и трижды герой космоса Дажбог Магометыч Хрэст
мне, от рожденья нетрезвому, комсомольцу средь хулиганов,
хулигану средь комсомольцев, отличнику ВВС,
беззвёздному добровольцу горней незавершёнки,
бессменному инженеру оброненных всуе душ,
кричащих: "Всегда готовы!", вздёргивая ручонки,
которые, к счастью, коротки - а впрочем, не так чтоб уж
слишком... Смотрю в твои очи, бездонные от гашиша,
опия, бормотухи, дешёвого табака:
я в них - всего лишь тень, которой дано услышать
птиц, над тобой кружащихся с криком: «Тоска, тоска!»
© ЕВГЕНИЙ ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ
|
|
|
