САМОЖИЗНЕОПИСАНИЕ (автобиография)

...Я родился в 1980 году в угольном городке Губахе, что в Пермской области; снег там лежал черными и белыми пластами, а весной вовсе превращался в оксюморон…
Потом мы с мамой уехали в Пермь, где был детский сад с кукурузной кашей и макаронной запеканкой и 6 классов средней школы с первой любовью и драками, с дружбой и приключениями, с пятерками в дневнике и самым плохим поведением в классе.
Потом был юг, золотая медаль в сельской школе и 4 курса русского языка и литературы в Таганрогском пединституте. Весной цвели фруктовые деревья, а летом – Азовское море. Осенью в старых захламленных двориках пахло виноградом, а на асфальт с треском падали грецкие орехи. Зимой шли дожди; в редкие снежные деньки человек с лыжами вызывал улыбку, а в Новый год в дома ставили сосенки.
В те же годы работал сторожем, грузчиком, «бетономешалкой» на стройках, редактором городского еженедельника. Дебютировал в составе авторов сборника стихотворений, смешного и провинциального. Тем не менее, радовался.
…Постоянно мечтал о своих северных краях, и особенно о крохотной деревушке Бахари, откуда пошла моя фамилия, где родился отец, куда мальцом приезжал каждое лето…
Эта деревня трехвекового возраста скособочилась на берегу легендарной северной реки Вишеры, у подножия Полюдова камня, в древней темнохвойной тайге.
И вот, в 2005-м, я бежал из городов и устроился жить в Бахарях. Помимо меня, в деревне обитало еще 5 человек – деды да бабки… Я ходил по лесам и горам, плавал по рекам и был счастлив. Читал Есенина и Рубцова, и много кого еще. Устроился «служить» в заповедник «Вишерский», в должности методиста по экологическому просвещению; и еще крепче влюбился в природу Северного Урала.
Неожиданно пришла Любовь. С нею снова переехал, в Пермь, где и остаюсь по сей день, работая в корпоративном издании.
Но думается мне, что путешествия не закончились…

Интернет-страницы:
www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=66...
pda.odintsovo.info/news/?id=20129&comment-show=y&c...

ПЛАНЕТА ПИСАТЕЛЕЙ:
www.wplanet.ru/index.php?show=author&id=320

_
___________________________________________________________
АНТОН БАХАРЕВ-ЧЕРНЁНОК. СТИХИ



И НЕСКОНЧАЕМА ОСЕННЯЯ ПЕЧАЛЬ…

…И нескончаема осенняя печаль:
В прозрачности апрельских перелесков –
Болезненность сентябрьского блеска
И звонкая берёзовая даль.

И те же свадебные песни деревень…
Но уток бусы в небе полногрудом
Рассыплются над синеглазым прудом,
Почувствовав стремительную тень.

И не увидеть мне ни свадебных купцов,
Ни жениха с застенчивой невестой:
Конечны песни свадеб деревенских
В берёзовой печали без концов.



ТАМ, ГДЕ ВИЖУ ОТРАЖЕНЬЯ…

Там, где вижу отраженья
Чаек – чайки видят рыбок;
Рыбки чувствуют движенье
Чаек; мир подводный зыбок;
Мир небесный постепенен,
Облака растут и тают,
Испаряет солнце тени;
Рассыпают чайки стаи;
Серебрятся рыбки в небе,
Облаков хватают крошки;

Ошалевшей чайки трепет.
Синева и звон немножко.



ЖОНГЛЁР

Погреешь в ладонях словцо – и, как мячик
Подкинув его, достаёшь и вослед ему
Бросаешь ещё два-три слова горячих,
А первое ловишь – и тут же последнему,

Снова, вдогонку… И сотни зевак
Тебя окружают, идёт представление;
Ты только стоял со словцом в отдалении –
А тут и ногою вот так и вот так

Повертишь, и голову вскинешь, и мину
Меняй, как захочешь, с весёлой на кислую –
Зевакам по нраву твои пантомимы,
Зеваки тебя зацелуют, затискают…

И, без сомнений, под локоть толкнут,
Наступят на пару любимых болячек, и –
Уже по земле твои катятся мячики,
А ты не кумир, не кудесник, а шут.

А мне бы хотелось иных представлений…
Толпа обладает повадками мачехи:
Заботится, греет, покуда как гений,
Но миг – и растопчет любимые мячики.

Бледный кумир пропадает в толпе –
Но мячики вдруг продолжают парение,
И – чудо! – я вижу на них оперение,
И с неба доносится птичий напев!

А мячики-птицы вливаются в стаи –
Как в беглые строки бумажного облака;
Я осенью их как молитву читаю –
В душе начинает движение колокол;

Рвётся бумага, и – чёрный простор,
И там превращаются стаи в созвездия,
И льётся серебряным светом Поэзия…
И плачет под небом несчастный жонглёр.



ПИСЬМО БРАТУ

Здравствуй, брат! Как дела? Как здоровье?
Я пишу тебе из северной осени;
Ты скажи, и до сих пор ведь колосьями
Позолочены поля Приазовья,
И ещё не бывало холода?..

Я пишу тебе из золота в золото.
Ты не смейся, что наивность в вопросе…
Это просто осень, брат. Осень.

К вам вернулись уже ваши птицы?
Я, конечно, летом сыпал им семечки;
А потом смотрел, как бабушка с веничком,
Заметая шелуху, матерится,
Мол, опять насорили, олухи…

Вот я вспомнил, как мы ели подсолнухи,
Сидя в чаще их, среди стоеросин…
А у нас тут осень, брат. Осень.

Я замёрз; я вдыхаю с опаской
Здешний воздух, исцарапанный листьями;
А из леса злыми мордами лисьими
Лезет осень, вперив хищные глазки
В спину мне, и спина – мурашками…

Забери меня в лето с ромашками!
Забери, пусть я груб и несносен!
…Просто – осень, брат. Просто осень.



НА КОСОГОРЕ ЗЕМЛЯНИЧНОМ НИ ВАСИЛЬКОВ ЕЩЁ, НИ ЯГОД…

На косогоре земляничном
Ни васильков ещё, ни ягод…
Там чайки ходят артистично
И червяков из глины тянут.
Река огромна и густа,
А лодки – мелкие тихони.
Ещё не ловятся чехони,
И жизнь по-зимнему грустна.

Но соком старая берёза
Беззвучно тикает о землю.
Сверкают капли, так серьёзно
Дремучий дедушка им внемлет.
Потом идёт за косогор.
Весной не думают о смерти.
И он молчит. И рубит жерди.
И поправляет свой забор.



И ТАМ, ГДЕ НЕТ НОГЕ МОЕЙ…

…И там, где нет ноге моей
Земли почувствовать опору
Пустого места; и то в гору
Уводят россыпи камней,
А то в дремучие долины
По склонам катятся ручьи,
Швыряя камни; где лучи
На перекрестьях троп звериных
Сквозь кроны воткнуты во тьму
Глазниц белеющих скелетов;
Где растопить не может лето
В ущельях снег: и потому
Уходит снова стороною,
Ничто не требуя взамен;
И остаётся вновь зиме
Кружить над строгою страною –
И кутать грозные хребты
В свои торжественные шубы,
Рядить в парадные тулупы
Кедровой свиты их ряды;
И где замешкавшихся птиц
Зима безжалостно и честно
Хватает налету за сердце –
И в тишине бросает вниз…

Там ни единого нет места
Ноге почувствовать земли
Опору. Потому вдали
Хребты чарующе отвесны,
И упоительна тоска
Долин безмолвных, и в печали
Так сладко умереть в начале
Простого птичьего броска.



ТАКАЯ ДАЛЬ – НЕ ВИДЕН ЧЕЛОВЕК…

Такая даль – не виден человек,
И профиль крыши в облаке не виден,
И вот уже, подобен Атлантиде,
В пучину неба провалился век –
И профиль человека, профиль крыши
На облаке как будто стали нишей,
И в нишу устремились облака –
И враз перемешали все века…

Ночная дрожь. Дорога далека.
Гнездится свет в дорожной чёрной жиже.
Ни человека в памяти, ни крыши.
И только звёзды, звёзды на века.



НАШЁЛ Я ОБРОНЕННЫЙ В АВГУСТЕ НОЖИК…

Нашёл я оброненный в августе ножик!
Где кучу порезанных шляпок и ножек
Оставил, корзину свою перебрав…
Там нету ещё ни грибов и ни трав,
Но все обозначились наши дорожки!
А в погребе тесно проросшей картошке –
Как в теле слежавшемся тесно душе.
(Но это – про душу – банально уже...)

И скоро народы пойдут в огороды!
Мужчина вонзает лопату в породу,
Жена его роется в прошлой ботве,
А дети картошку бросают – по две.
Но бабка следит и ругает лентяев –
Мол, дедушка не был таким вот слюнтяем,
Мол, вот был хозяин – в дому, в гараже.
(Но это – про дедушку – грустно уже…)

И будет огромное светлое лето!
Приклеит деревни река изолентой
К бескрайнему лесу, покосам, полям –
И жизнью наполнится наша земля!
Хоть полнится смертью… А в августе бабку
Мы следом за дедом схороним. И зябко
Так станет в осеннем дожде на душе.
(И это – про осень – понятно уже…)




ДРОЖИТ ДУША МОЯ, КОГДА…

Дрожит душа моя, когда,
Нежна, безжалостна, свежа,
Повсюду проступает осень,
Когда железная вода,
Как будто лезвием ножа,
Пространство косит.

Когда алеющий надрез,
Наполнив землю до краёв,
Ещё горит, не иссякает,
И вырастает до небес
Кровавый лес, и вороньё
Чернит крестами.

Когда восходит в абсолют
Палитра мира, а затем
Всё обращается в туманность –
Мне остаётся дрожь свою
В крестах осенних теорем
Принять как данность.



ЛЮБИТ-НЕ ЛЮБИТ

Любит-не любит, любит-не любит…
Лето уходит. Летят лепестки.
Будет ли счастье земное, не будет?
Будет спасение мне от тоски?

В белых цветах посредине июля
Я собираю Ларисе букет.
Любит, ах как же меня она любит!
Будет спасение мне или нет?

Летние дни облетят лепестками.
И листопадом осенние дни.
Я не спешу оборвать их руками,
Но осыпаются сами они.



ШЁПОТ РЫБИН

…И вновь песчаная дорога
Меня уводит в сонный бор,
Где сосны в солнечных потоках
Молекулярный соль-минор
Во мхи серебряные сыплют;
И где, неистов – и незыблем,
Раскинул волны океан,
Корнями свитый на века;

Где под ногами шёпот рыбин –
В холодной чёрной глубине,
Меж якорей и донных рытвин,
Они, навек окаменев,
От скуки овладели речью.
И, если вспомню, то отвечу
Я им на том же языке,
Зажав чешуинку в руке.



А ПОСМОТРИ НА НЕБО…

…А посмотри на небо –
С него содрали кожу,
И напиталась кровью
Заснеженная даль…
Стемнеет – и порошей
Перебинтует раны
Чернильно-белоснежный
И мнительный февраль.

А завтра ледяное
Расплющенное солнце
Поднимется из щели
Меж небом и землёй;
Повиснет и cожмётся –
И втиснется обратно…
А небо засочится
Болезненной зарёй.

И что? У нас людские,
Февральские забавы:
Стремительные лыжи,
Ленивые снежки;
Нескатанные бабы
Ждут со снеговиками
Апреля – из сугроба
Их слышатся смешки.

Они поднимут к небу
Из огненной моркови
Носы-победоносы!
…Почувствуем ли мы
Тепло небесной крови
В их теле рукотворном?
Увидим ли мы раны
Кровавых зорь зимы?



ДЕРЕВЕНСКИЕ ДВОРНЯГИ…

Деревенские дворняги
Натоптали узких тропок
От калитки до калитки.

Выпивохи-доходяги,
Коченея в старых робах,
Клянчат винные напитки.

Впору им вперёд ногами,
Но на кладбище – работы! –
Ведь земля зимою твёрже...

…Летом – ягоды с грибами,
Солнце, рыба, огороды:
Благодать земная божья.



СЕНТЯБРЬ – ТОНКИХ МАТЕРИЙ МЕСЯЦ…

Сентябрь – тонких
Материй месяц.
По льдистой кромке
Июльских грешниц,
Без лет, без фарса,
Парад унылый.
В кричащих красках
Немые дыры.

Любви всеверной
Короткий месяц.
Материй меру
По скрипу лестниц –
Душа приносит –
Не угадаешь.
Одеть попросит –
Тогда узнаешь

Прощений цену,
Любви осенней.
И как на сцену
В парад последний,
По кромке льдистой,
Украдкой встанешь...
Стоишь, расхристан,
И дождь глотаешь.



ДО СВИДАНИЯ, АВГУСТ…

До свидания, август. Твои корабли
Чинно вышли на сушу – и там затонули.
Долговязые мачты торчат из земли.
Капитаны мертвы, а команды в загуле.

Если, август, я был бы матросом твоим,
Я не вынес бы горя осенних прогулок,
Где оборваны ванты гнилых паутин
И где звук под ногами предательски гулок.

Но я даже не юнга. Мои корабли
Раскрываются в лист, никуда не впадая.
До свидания, август. Я жду на мели,
По твоим парусам облетевшим шагая.



ОСЕНЬ – УПОЕНЬЕ АЛКОГОЛИКОВ…

Осень – упоенье алкоголиков,
Мировая сторожей и конюхов,
Пьют и пьют в бытовке, прости господи;
Тишина, в сарае дышат лошади.

Топится буржуйка, кошка греется,
Тает предпоследняя поленница;
А на кладбище кресты, а в лужах нолики –
С осенью играют алкоголики...



МОНЕТКА

Сентябрь вымывает зелень
Екатерининских монет.
Но никого в помине нет,
Кто подобрал бы их… Разменян
Медяк на золото тайги,
На серебро висящих ниток,
На ископаемых улиток
Коллекционные витки…

И я когда-нибудь расстанусь
С пустынным берегом. Тогда
Свинцом осенняя вода
Пробьёт натянутый мой парус.
Я буду камень, всплеск, листок.
Неосязаемый до дрожи.

Потом подумаю – и тоже
Монетку брошу на песок.



И НЕ БОЕЦ, И В СПЯЧКУ НЕ ЗАЛЁГ…

И не боец, и в спячку не залёг;
В автобусе осеннем бутылёк,
Пока подруга (кажется) уснула,
Достал-открыл-поднёс – и видит дуло,
И медленно засовывает в рот;
И зная, что немедленно умрёт,

Глотает пулю.

…в креслах трупы.
Пустые рты. Гнилые мышцы.
Им не отпеться, не отмыться.
И лихорадочные трубы
Хрипят им в уши. Тщетно. Мимо.
Громадна осень. Нелюдима.

Не-при-ка-са-е-ма...

…кондуктор ждёт,
Когда ещё один сюда войдёт,
И трогает фалангой оголённой
Билет счастливый. Опадают клёны,
Как стены осени, как старые леса…
И пуля протыкает небеса.



КАК ПЕРЕД МАХОМ ПАЛАЧА…

Как перед махом палача
(Когда он медлит, и секунды
В висках постукивают скудно,
А голова ещё в плечах,
И тут взрываешься любовью,
К щербатой плахе, к палачу,
К слепому лезвия лучу
И тихим людям в изголовье) –

Вжимаюсь в осень – и живу!

(С корой чернеющих деревьев,
С дождём, размеренным, как время,
И вижу – падает в траву
Пчела, уснувшая на ветке;
Я различу её пыльцу,
И капли вздрогнут навесу,
И луч блеснёт в её фасетке)



ЗАЖМУРИВАЯ ЗВЁЗДЫ

Беременной бомжихи с сигареткой
Лишь дети светлоглазые с ножами
Страшнее.

И когда она рожает,
И насекомых отгоняет веткой,
Зажмуривает звёзды старый космос.

И зрение моё теряет фокус.

И темнота стирает силуэты
Бомжихи, и детей, и всей планеты.



КОГДА-НИБУДЬ, НА СМЕХ ВРАГУ…

Когда-нибудь, на смех врагу,
В учебник экспериментальный,
В литературное рагу,
И мой засунут стих печальный.

И биография моя
В две строчки на факультативе,
Простой тетради на полях,
Вся влезет в буквицы кривые.

И школьник сонный, сорванец,
Пририсовав мне нос и уши,
Звонок услышит, наконец, –
И весь урок забудет тут же.



ИВАН ГОТОВИТСЯ К ЗИМЕ…

Иван готовится к зиме:
Под берестой ряды поленниц,
Октябрьских стихотвореньиц
Остаток грустный на уме;

В душе – смирение и радость,
Готовы лыжи и ружьё;
Иван фуфайку мудро шьёт
И смотрит – сколько там осталось

До снежных дней, когда с утра
Искрятся белые просторы,
Когда лесные коридоры
Зимы обходишь по коврам;

Когда усталостью блаженной
Сменяет вечер зуд в ногах,
А печки гул и скрип в углах –
Мотивы жизни совершенной!

Иван – натура не без муз,
И не без музыки натура,
Он музыки небес бандура,
Земной играющая блюз.

Но нет и нет зимы Ивану.
Раскис декабрь, и Иван
Торчит в окне как истукан,
Постукивая по стакану...

Эх, музы, разве это блюз?
Лишь дождь ему уныло вторит.
И в сером сморщенном просторе
Нет мыслей, музыки и чувств.

...И я бы Ваню надоумил
Как видеть свет в тоске осенней –
Но он дожил до воскресенья
И перед самым снегом умер.



В ПРОВИНЦИАЛЬНОМ ГОРОДКЕ

В провинциальном городке
У рынка дед одутловатый
Орёт, задрав башку: «Воры!»,
И в окровавленной руке
Бутылку вертит, как гранату.

И ночь на чёрные дворы
Ложась, ворочается чутко;
Скулят качели – в темноте
К ним приползает из норы
Слепая дурочка Анютка.

И люди, слыша стоны те,
В сердцах зашторивают окна
И громче делают кино;
А на домах кресты антенн
Дрожат в безмолвии холодном.

Так продолжается давно,
И, если что тут замышляли
На благо в омуте веков, –
Дорогу в ад, и в рай земной,
Сумеют вымостить едва ли.

Всё потому, что далеко
В любую сторону до края;
И в полумраке бытия
Садятся бабушки рядком,
Достав картошку из сарая.

И мимо них шагаю я –
Держа за пазухой гранату;
Дыханье прячу в кулаке,
Анютку тихо матеря…
И озираюсь воровато

В провинциальном городке.



ИЛЬИЧ И КУЗЬМИЧ

Кузьмич живёт на пятом этаже,
Ильич – в другом подъезде и на первом.
Они друзья, но их старухи – стервы:
Ни выпить, ни пошарить по душе.

И лишь когда спровадят благоверных,
К примеру, отвезти внучкам кулич –
Во двор выходит радостный Ильич
И в домофон кричит проникновенно:

«Здоров, Кузьмич! Уехала твоя?
Иди сюда – по маленькой оформим!
Уже, небось, пустил в сортире корни –
И там же ум последний потерял!»

Из домофона голос Кузьмича:
«Наверх давай – мне нынче не спуститься:
Так прострелило даве поясницу –
От задницы, подлюка, до плеча…»

«Ты что, Кузьмич, – совсем не ходят ноги,
Болят колени, чем ты их ни мажь,
Куда там я на пятый твой этаж –
И так сидел на лавке по дороге…»

«Эх, незадача… Ладно, старый хрыч,
Бывай!..» «Бывай!» …Кругом ребячий гомон
И солнце. И бредёт от домофона
Кузьмич – до койки, и домой – Ильич.



НА ДНЕ КОСМИЧЕСКОЙ ЧЕРНИЛЬНИЦЫ

Мерцает ночь над снежными полями…
И мы на дне космической чернильницы,
Налитой до краёв – но кто-то видится
За стенками: склонившись над столом,
Молчит, и вдруг серебряным пером
Пронзает ночь до дна – и замедляет
Движение руки, себе не веря…
И поднимает свечку, и по лестнице
Уходит. Небо всполохами светится.
Но скоро гаснет. И ступеней скрип
Стихает, потревожив снулых рыб.
И на дороги выбегают звери.



МОЛЧИШЬ ЛИ ТЫ, О ЧЁМ-ТО ГОВОРИШЬ...

Молчишь ли ты, о чём-то говоришь –
Жизнь делится на «здравствуй» и «прощай».
А в Бахарях зимой такая тишь,
Такая синим вечером печаль!

Скрипят деревья, валенки скрипят.
Лес, постояв чуть-чуть, уходит в ночь.
Молчит деревня. Звёзды говорят.
И – Млечный Путь, прихваченный на скотч.