Дело древнее моё –
разговор с корой земною,
пыль да глина под ногою,
солнца жар да штык с киркою –
простодушное житьё...
(Игорь Лукшт)

Скульптор, преподаёт рисунок в МГХПУ им. С.Г.Строганова, школе-студии МХАТ
Лауреат международных конкурсов:
- “ПОЭЗИЯ - 2006”, (портал litkonkurs.ru)
- “Вся королевская рать” – 2006, 2007 гг. (портал litkonkurs.ru)
- “Серебро слова” – 2006 г. (портал rifma.ru)
Финалист Волошинского международного конкурса 2005, 2006, 2008 гг. (портал poezia.ru)


Интернет-страницы автора:
www.poezia.ru/user.php?uname=Napkur
www.stihi.ru/author.html?zemlecopcop
rifma.ru/rifma.php?curr_node=106&user=467
litkonkurs.ru/index.php?dr=17&luid=6022



ИГОРЬ ЛУКШТ. СТИХИ
______________________________

ЗЕМЛЕКОП


Дело древнее моё –
разговор с корой земною,
пыль да глина под ногою,
солнца жар да штык с киркою –
простодушное житьё.

Острым лемехом лопата,
узловатое древко,
вековой слежалый ком
рассечёт неглубоко –
хлеб даётся трудновато.

Дарит грубая земля
одинокому герою
встречу с утренней звездою,
разговор с душой немою,
жизнь негромкую суля.

Обнажая соль и камень,
тёмных вод подземный ток,
я срезаю трав венок:
Клевер, кашку, василёк -
слижет все лопатный пламень.

Крова будущего ось
завяжу со звёзд осями,
на зарю в зелёном храме
помолюсь. Из горла ямы
выну глины первой горсть.

И пойдёт качать лопата
мерно маятник времён.
Нет меня! Я только звон
камня, да гуденье крон,
да кусок земли початый.

Так куда летят года?
Странный труд кому мой нужен?
Но пахнёт глубинной стужей –
снова голову закружит,
снова манит пустота.


ПЛОТНИКИ


Огурец да горбушка. Умыться студёной водой.
Зычный крик пастухов, звон бичей, утром холод бодрящий.
Репняки вдоль плетней, конский щавель да хрен вековой,
Что ни редьки, ни пыли дорожной, ни жизни не слаще.

Обезлюдела даль. На холмах свечи белых церквей,
Лишь стада добирают к зиме остяки да солому.
Откурлыкал, отплакал последний косяк журавлей.
Что ж, и нам на крыло. Расстаёмся с построенным домом.

Час пришёл вбить последние гвозди под стрехами крыш,
И коньки отстругать, и крыльцо оторочить резьбою.
Над осенним прудом шелестит остролистый камыш,
Дерева осыпают листву под белёсой звездою.

А давно ль по весне волоокой вязали венцы,
Городили леса и катили могучие брёвна?
Ритуал ежегодный вершили рабы и жрецы:
Топоры к молодым небесам вознося малословно,

Извергали щепу и небритыми шкурами щёк
Прижимались к сухому пахучему белому древу,
Заклиная его, чтоб удача пришла на порог…
Щебетали фуганки свои шебутные напевы,

В пересверках стамес проcтупали проёмы дверей,
Принимало буравы дрожащие хвойное тело,
На Казанскую балки легли - солнце бьёт из щелей,
Ходит юный настил под ногами земных корабелов.

По ночам мы, смывая усталость негрустных трудов,
Белозадыми рыбами прыгали в звёздное небо,
Отражённое в чёрных овалах бездонных прудов,
И сидели на пнях, и пугали русалочью небыль.

Эх, мужицкие цацки: топор да ночной костерок.
Лето шаром катит. И не раз под седыми косцами
Трын-трава полегла. Подошел незамеченным срок -
Мы шатры из стропил возвели, словно арки над нами.

И плывём в облаках, как скрипучий Корабль Чудаков,
В небе птицы летят, плещут радуги, блещут зарницы,
А по тропам бегут среди ив, по бархоткам лугов
Ребятишки и псы, задирая весёлые лица…


Затрещали сороки, морозу осеннему быть,
Урожай в погребах, небо снегом грозит серебристым,
Тянут баньки дымком…
“Ну, прощай, Дом”.
И дверь притворить,
Навсегда унося на губах этот запах смолистый.


УТРО


Начинается свист в репродукторе, гимном чреватый,
в сером сумраке комнаты ходиков медленный бег.
Ветер тронул крыло занавески. Диванчик дощатый
заскрипел и вздохнул, полный снов и предутренних нег.

Рассыпается дробь – хлебовозы считают поддоны,
юный хлеб из пекарен ночных во дворе задышал.
Вечный уличный страж, дворник машет метлой под балконом,
прах столетий метёт, по асфальту соломой шурша.

В сонном омуте крыш голубь горло зарёю полощет,
липа старая смотрит в открытое настежь окно,
чуть качается лист с золотистой прожилкой и ропщет
на угрюмость ночей, на прохладу и сумерки, но

проливается свет. Чиркнет спичка, эмаль в синих перьях,
заворчит незлобиво кофейник на смуглой плите,
запах гренок струит. Как ребёнок, под сводами кельи
спит с улыбкой пиит - в пустоте, в наготе, в чистоте.

Мама латку наладит, истёрлися нити х/б.
Над тетрадью стихов, отряcая лиловые кисти,
наклоняется ветка сирени в немой ворожбе,
из хрустальной воды вынимает зелёные листья.

На раскрытой странице в игре преломлённых лучей
слово “Утро“ начертано тонкой чернильною ниткой…


“Утро

Начинается свист за крылом уходящего ветра,
обрывается дух над кромешной густой синевой,
занимается даль – Лучник плавит горнильные недра,
припасая перуны косые в колчан золотой.

Рассыпается дробь под копытами медленноногих,
теплогубых коров, пролагающих жертвенный путь.
И кричат по степи пастухи заунывно и строго,
и бичами кроят в лоскуты предрассветную муть.

Ты над миром сквозишь: над волною, над камнем, над древом,
с кровли лба Твоего нистекает свет утренних звёзд,
пробуди своих чад глуходремлющих древним напевом,
окропи их чела нежным холодом утренних рос.

Проливается свет сквозь туманно-прозрачные груды,
на серебряный лист - ледяная капель бубенцов,
заскрипит карусель: щебет-шорохи-вспорохи-гуды,
паутины кудель, как чреда недосмотренных снов.

Истончается нить в грубых пальцах судьбы, но прорухи
всё не видно конца: ни кола, ни дворца, ни венца.
Только робкий смычок, только вещий намёк от Старухи,
только утра глоток, да любви острие у лица”…

Встрепенулся будильник - картавый петух городской,
начинается день нежной пенкой молочного утра.


ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ ДЕТСТВА.


Не помню мартовского плача
великого и как убрали Берию.
Не ведаю, как ликовали тюрьмы,
и страна, очнувшись, выходила
из кровавых снов анабиоза,
хотя студёное зловонное дыханье
эпохи черноусого тирана
я ощущал в своей судьбе десятилетья.

Пятидесяти трёх годов столетья отметина,
всего лишь третье лето моей жизни
и первая глубокая зарубка
на древе памяти. С могучими ветвями,
узорной кроной, уходящей в поднебесье
грядущего, с глубинными корнями,
змеящимися в тьме тысячелетий,
сознанья моего дремучий ствол
прорезал первый шрам переживанья

Пустяк, былинка – маленькая брошь
на белом платье маминой подруги,
фосфоресцирующий розовый цветок…

По трезвым меркам нынешних времён,
к нам радиоактивный изотоп
струил небезопасное свеченье,
но по наивному неведенью тех лет –
забавная и модная игрушка,
невинное свидетельство прогресса
огромной процветающей страны.

Но то страна. В растворе детских глаз
моих все выглядело несколько иначе.
В косматом космосе, глухом и непроглядном,
в пространстве чёрном комнаты моей
трепещущие зёрна расцвели
непостижимо крошечных галактик,
заполыхали медленным огнем,
бросая отсветы и мягко озаряя
глаза мерцающие, птицу тонких губ,
глубокий вырез, ствол высокой шеи.

И Мать Вселенной, Млечная Звезда -
ушедших поколений древний идол -
со мной заговорила в тишине,
наполненной таинственным свеченьем.
Ни слова, ни ползвука не издав,
заворожённый совершенством мира,
я растворялся в ледяной волне
испуга, изумленья и восторга…

Я в этой комнате стою и посейчас
трёхлетним потрясённым мальчуганом.


ГОРЛИНКА


На рассвете горлинка гудела
В самодельный глиняный рожок,
Брезжил ставень розовым. Несмело
Проступал в пространствах потолок.

С тёмных стен стекали каннелюры
Двух гардин, их ветер пузырил.
Шевеля лохмушки абажура,
Сон волной прохладною ходил

И на зыбком ялике постели
В стружках снежных тонких покрывал,
Под глухое гуканье сопели
Наши жизни хрупкие качал.



ПЛЯЖ В СОТЕРЕ. НАКАНУНЕ ОСЕНИ.


Две дикие лозы на солнечной жаровне,
Зелёных соков гул, вихрение листвы…
Увы, не виноградарь я и не садовник -
Лишь камень на песках полуденной судьбы

Я камень вековой средь плеска волн и блеска,
Бег времени сквозит в морщинах глаз моих,
Спокойны и грубы, как джоттовская фреска,
Рубцы на гранях скул и ветров колеи.

В прищур летейских мхов восход прозрачно розов,
И пепел, и огонь – край облака горит,
Курится старый мол, где сонные стрекозы
Слюдою ворожат над панцирями плит.

У летних алтарей две жрицы босоногих
В песке и серебре, меж световых колонн –
Прощальный лета дар. Я заживо влюблён –
Страж храмовых ворот и отмелей отлогих,

Гранитный и немой – в скрипичные мотивы.
Но травы проросли, по грудь пески, по грудь,
Корявых мидий хруст, приливы и отливы,
Да трещины в спине, да крабовая жуть.

Кто ведал путь стрекоз сквозь арки травостоя?
Кто слышал птицы крик? Пернатая, о чём?
Куда уйдёт цветок студёною порою?
По клинописи звёзд гадает древний ком.

Ах, камень вековой, полёт души внезапный,
И сдвинулась гора, и хлынула река…
Но пуст осенний пляж вчера-сегодня-завтра,
Сотеры лысый кряж, да ветер на песках.


ЯПОНСКАЯ НЫРЯЛЬЩИЦА


Японская ныряльщица, проснись,
Тебя ждёт море с каплями жемчужин,
Подводных трав таинственная жизнь
И розовые устрицы на ужин.
Маслинки глаз открой же, не ленись.

Уж солнца алый диск над чернью вод,
Зелёнкой скал и грохотом прибоя
Тебя к седому берегу зовёт,
Где чаек крик, где небо заревое,
И облак перламутровый плывёт.

Вставай, лицо раскосое умой,
Дельфинчик-афалина с гладкой кожей,
Морским ветрам дверь в комнату открой.
Там под скалой, на жалобу похожий,
Ждёт лодок скрип, качаемых волной…

Прищепкою зажмёт малютку-нос,
Мелькнёт монеткой. Будет под водою
Светиться в бездне, полной рыбьих грёз,
Бедром упругим, крохотной стопою
И узелком затянутых волос.


СКАЗКА УЩЕЛЬЯ


Скалолаз:

“Такая глушь пространств, такая
Бездна лет
Меж нами, малыш.
Ты на обрыве сумрачном горишь
В плену камней, и я подозреваю –
В твой край дороги нет…”

То поведет листом,
То маков цвет роняет
Огнем и трауром очерченный цветок,
В свету вечернем пропасти зияют,
Да в тартар ледяной спешит поток.


Цветок:

“Эй, скалолаз, на пиках ночевавший,
Угрюм и недвижим над краем бездны,
Что за напасть рычание стремнины,
Дробящей скалы белою волной?
Ты жизнь свою провел в обнимку с камнем,
И сам ты стал как камень родниковый
С крутой скулою грубого гранита,
С душою, полной шелеста травы.
Эй, потолкуй с окрестными горами,
Или забыло горло песнь ущелий,
Или вино крови перебродило,
Чтоб сшить мостом седые берега?
Так холодно в горах, приятель барсов,
Моих одежд пылающая нежность
На злых ветрах полощется как стяг…”


МОЛЛЮСК


Моллюск – корпускула печали…
В прохладных сумерках глубин
Случаен тихий взлёт спирали
С узором каменных морщин.

Морских ветров и бурь боренья,
Чудовищ океанских пир,
Шторма и льдов переселенья -
Щадят его негромкий мир.

Под морок рыб в стекле зелёном
В садах с качаемой травой
Дед океан слезой солёной
Орнамент точит роговой.

Гудит в ракушечной купели
Пространство, взятое в полон.
Там в перламутровых туннелях
Седое шарканье времён.

Извёстка лет, как циркуль генный,
Виток выводит по кривой:
Моллюск – корпускула Вселенной,
Её галактик точный строй.


Дитя зари, рукою нежной
Прими рапан ороговевший,
Его мелодии внемли.
Дремучей скорлупе не спится,
В ней утро брезжит, и дымится
Начало Мира и Земли….


БАШНЯ


Суровость грубосложенной стены
Из охристого камня Инкермана
На фоне гор…Старуха-несмеяна
Явилась, долгожданная, как манна,
И показала башню. Суждены
Нам были две неполные луны
Цыганского лихого забытья
От дел и треволнений бытия
В обители ветров и тишины,
Сдаваемой в сезон за треть цены.

Под сводом полыхающих небес
Стояла недостроенная башня.
В проёмы тёмных окон бесшабашно
Сквозняк входил на ярусы, где шашни
Коты вершили, старенький отвес
Свисал с каркаса струганных древес
Разъятой кровли. Шаткие мостки
Вели с соседней крыши воровски
Под этот фантастический навес…
Но я молчал, улыбчивый, как Крез,

Подаренный немыслимой казной,
И понимал, что нищая свобода,
И царственность сквозного обихода –
Родня нам, что с заката до восхода
Они нас принимают на постой…
И вот в ночи небесною ладьёй
В созвездьях, словно в лилиях речных,
Плывёт ковчег. Двух чудиков босых,
Мерцающих молочной наготой,
Качает в колыбели расписной.

Ручей студёный в зарослях звенит
Осоки сонной, спящей ежевики,
Листвы склонённой зябнущие лики
Кропит водою. Плющ приемлет блики
Луны и львиной гривой шелестит
Под хор цикад…Но утренний москит
Из Марса цедит кровь – и тот поблёк,
Кассиопея, Рыбы, Козерог –
Погасли на кругах своих орбит
В спиралях галактических улит.

И мимо окон в предрассветной мгле
По направленью к утреннему морю
Скользнула чайка, жалуясь и вторя
Своим подругам, в сумрачном просторе
Печаль неся на выгнутом крыле
Туда, где полог тёмный просветлел,
Но ни воды, ни неба – лишь туман,
Дремотно дышит хмурый океан
Соляриса в клубящемся стекле,
В серебряно-воздушном киселе…

Мы растворялись в море, где прибой
По гальке шаркал, словно перестарок,
И волны с грациозностью кухарок
Скоблили смоляные днища барок,
И свет сходил на плечи, боже мой,
Ликующие в бездне голубой…
А к вечеру как добрая монашка
Звала нас привязавшаяся башня
Домой. Лаванда, мята, зверобой
Шуршали под стропилиной сухой,

Шаманил шмель – шелковицы алкал,
Листы стихов, рисунки шелестели,
Качалась в придыханиях свирельных
Тарань на тонких вязочках кудели,
Закат гляделся в стёклышки зеркал…


Когда глаза закроет пелена,
Мне эту башню крымскую яви,
Прибежище свободы и любви,
Где ветер пел, и август прорицал,
Сквозь кровлю звёзды белые ронял.


В КОФЕЙНЕ


Слоится дымчатый интим,
грустит и плачет пианино,
изогнут в вазочке бамбук,
зелёным пламенем горя,
клавир течёт, неуловим,
гарсон заказ несёт картинно.
Ты пальчиками тонких рук
меню листаешь, говоря:

“В воде витринного стекла
бутыли синие, как рыбы,
на стенах снежный лик Пьеро
увяз в плетениях тряпиц,
бармен троится в зеркалах
и цедит кровь кофейной зыби”…
Цепочкой тонкой серебро
стекает с худеньких ключиц.

Подпёрты спины прихожан
сквозной лозою венских стульев,
при входе чёрный Минотавр
качает шляпы на рогах.
Восточный бронзовый кальян
и шёлк народов саксаульных,
и кофе, и зелёный лавр –
всё будет жить в твоих холстах.

Всё будет петь и плакать всласть
в горящем золоте акрила,
ракушки глаз приемлют мир,
в нас неземное вороша.
О, красок медленная власть,
кистей таинственная сила,
твори, мой маленький факир,
пусть плещет бабочкой душа.


СТУДЕНЕЦКИЕ ПРУДЫ


Скажи, звёздный странник, Итакой рождённый Улисс,
что гонит потомков твоих в каждодневный круиз
по миру, по свету, по гатям родимой земли?...

В тенистых аллеях, в бездонные дни благоденствий
с мадонной моею, чреватой прелестным младенцем,
одежды овеем, сандалий тесьму припылим…
Слиянье голландских традиций и русских трудов –
окружья мостов над каналами старых прудов,
где пресненский парк, амальгамой седой полонён,
дрожит миражом в отраженьях фарфорово-хрупких,
и светятся скупо его озарённые купы…
А с тихого ль неба, с вечерних ли меркнущих крон
ссыпается варварский грай молодых воронят,
встревоженным кличем вещающих скорый закат.
Но солнце ещё не погасло в осоках полян,
и, пуха пухлей, золотистые лохмы соломы
мерцают сквозь травы в волокнах прохладной истомы,
и флоксовы шапки сочат сладко-сонный дурман.
Там, в звонах и гудах, в печали – о чём ли? о ком? –
прощальная ходка шмеля над дремотным вьюном.
Летун басовитый ажурные петли плетёт,
льёт сумерек росы в развёрстые зевы сосудов –
нефритово-розовых, палевых, трепетно-грудых,
прилежен и важен в плену неотложных забот.

Окликнешь ли Время – покатится медленный зов
по глади, по грусти, по неге старинных прудов,
и взгляд твой отметит проплешину мёртвых ветвей,
устало плывущие капли листов пожелтелых,
зацветшие воды, щербатых мостов обомшелость,
извивы расщелин и ржавую оспу камней.
Поведай, Улисс, отчего неизбывна тоска
и льдисты свирели великой Косой? Но пока…

пушинка, малёк, водомерка, стрекозье крыло,
лампада кувшинки, крушины шумок наговорный –
неяркого летнего дня драгоценные зёрна,
и время неспешно, и вязы вздыхают светло.
И время не властно над алым скользящим лучом
и локоном светлым, и худеньким нежным плечом...
Ковчежец небесный в зерцале каналов плывёт –
в зелёном и розовом золоте ряски вечерней
И, словно над влагой багряною грек-виночерпий,
Склоняются ветви над флегмою гаснущих вод.


ОКТЯБРЬ. АКВАРЕЛЬ.


Ветер качает тучи,
Привязанные за нити
К окну моему. Стекают
Лиловые, белые, серые
По мокрому краю небес.
Листья осенние кружат,
Как птицы последней печали,
Ломают багряные крылья
На стеблях повядших трав
И вздрагивают от касаний
Прохладой наполненных капель.
Шёпот, шуршанье, всхлипы,
Легкий короткий смех,
Рассказы о милом лете…
Прижаться друг к другу плечами,
Отважное, хрупкое братство,
В сплошном ожидании снега –
Прохлады и смерти гонца.


ЗАКОН СИЯЮЩЕГО МИРА


Мне снился сон…
Вечерний луч по сумеркам времён
Проводит косяки пурпурных кобылиц.
И в зеркалах озёрных вод
Плывут они, как розовые льдины,
И в воздухе густеющем сквозит
Печальный зрак багрового светила.

Мне снилась незнакомая земля:
Ни шелеста, ни свиста, ни ответа.
Глухие, опустевшие поля
Столпами рдяными стихающего света
Иссечены. В наволгшей тишине
По пустырям, по сизым пепелищам
Мать птицею кричит
И след мой ищет,
И, горькая, стенает обо мне,
И крылья простирает надо мной…
Я смерчем дымным, ржавою золой,
Палящей мглой иду по руслам рек,
Мету долины. Долгий этот бег
По гребням изувеченных камней
Над стылым прахом родины моей
Ничто не в силах прекратить
Вовек
Пыль, ветер, гарь – пустынная свирель…

Я разомкнул глаза. Холодный хмель
Ночных растений лился через дверь
К созвездиям плывущего балкона.
Вздыхала роща гулко и бессонно.
Трещали влажно сочные листы,
В сплетеньях трав косматые кусты
Макали гривы в молоко газонов,
Цикады сумасшедшие кричали,
Позванивали мощные спирали
Галактик. Мириады звёзд,
Перед молчанием которых нем и бос
Стоял, в округлые орбиты замыкали
Пространств кривых немыслимые дали,
И был закон сияющего мира
Так прост.

От ливнями умытого порога
Я шёл с мольбой. Туманилась дорога
К далёкому полуночному богу.
Стихала ночь. И в колыбели малой
Дитя моё, как облако, дышало.


ТАМБОВСКИЙ ЧАСОСЛОВ.


В сонливости легчайших облаков,
в оцепененье перистого стада,
пастух ярился в белых небесах,
трещал кузнечик – шалый вертопрах –
в подсохших травах брошенного сада,
и я листал тамбовский часослов,
где август длился жарок и багров.
Сквозь дым зеленоватой кисеи,
высокий осокорь - в сгущенье соков,
с изрезанной морщинами корой -
мерцал дремотно узкою листвой
и простирал громады сучьев к стёклам.
В окно моё сто-листые ручьи
стекали водопадом с веток и

в жасминовую кипень ли, сирень
пронизанного солнцем палисада…
Там шёл ребёнок. В розовый загар
легко окрасил горний медовар
его плечо и лоб, осколки радуг
цвели в глазах и голубела тень
под нежным подбородком - в знойный день,
как тонкую и хрупкую скудель,
несла котёнка дочь, откинув локон.
Дыхание над крохотным зверьём
и бережные пальчики её
мир делали не столь уж кособоким,
не столь больным войной…
Под птичью трель
полудня чуть скрипела карусель:

В виолончельных жалобах пчелы
на сквозняке покачивалась шляпа,
в луче, светло целующем стекло,
крыло соломки блёклое цвело
узором золотистых крупных крапин,
и свет, сходя на старые полы,
их срез седой являл из полумглы.
Тот древний деревянный манускрипт
с причудливою строфикой прожилин
хозяев добрым словом поминал,
фамильный их шептал инициал -
как трудно, но достойно жизнь прожили
в любви – сквозь беды, голод, недосып...
В тиши полдневной скрип… и скрип… и скрип…


ДОЖДЬ В ГОРОДЕ. ВОДОСТОКИ.


Навстречу тучам влажным-пухлым-сизым
Дом развернул линейчатые крылья
Железных кровель. Тучи протекли.
Ветр мнёт их драгоценные слезинки,
Плющит, свивает в тонкие потоки,
То разворачивает плёнкой по железу,
То снова скручивает в рукава
И промакает ворохом листов.

Он гонит, гонит жидкое стекло
Вниз под уклон, ко входу в преисподню,
К порожним глоткам труб извечно ржавых,
К широким зевам жестяных горгуйлей.
Там!
Ливневый поток, вставая дыбом,
Со стоном низвергается в жерло
И смерчем дышит в дымчатой воронке,
Урр – уши волчьи – хищником урчит
И, как ревматик, щёлкает в коленах
На поворотах трубчатых пространств.

Так он проходит от ракушки водостока,
Толкаясь, гогоча, гневясь и пенясь,
До нижнего обрывистого среза,
Чтоб здесь излиться, содрогаясь и гудя,
На мостовую, всю в стеклянных куполах...

Мальчишка палкой лупит пузыри,
Они плывут и спинками качают.


НАТЮРМОРТ В КРАСНО-ЗЕЛЁНЫХ ТОНАХ


Полыхая гроздью крупных маков,
Ворохом осеннего букета,
На фарфорной сини стынут раки
В мареве оранжевого света –
Отмелей речных свободолюбцы,
Грозное знаменье мятежа.
Рачьих тел кровавые трезубцы
Как распятья древние лежат.

В центре груды рачий исполин,
Гофры шейки крашены в кармин,
Ощетинен сонмами шипов
В латы кован, груб он и пунцов.
Шалый ус, как сабля на ветру –
Лишь достойных в казаки берут.
Но под козырьком надбровных дуг
Проступил негаданный испуг
В виде чёрных трепетных горошин –

Разум кипятками припорошен
У его разбойничьей ватаги.
Как сражались зло у амбразур!
А теперь оделися в пурпур
И молчат, как сонные салаки.
Лишь тюльпаны панцирей цветут
В многочленье венчиков из ножек…
Ты пришел покой их потревожить?
Кто ты, путник, как тебя зовут?
Что ты хочешь: знать ли, человек,
Рачьих лап шарнирное устройство
Иль “зелёный” ты, и беспокойство
Вызывает их короткий век?
Или пива нежного бокал
Ты к полудню жаркому взалкал
И разор хитиновых покровов
Бедных раков произвесть готов ты?

Светятся краплачные хвосты -
Бархатные бабочки ночные,
Раки спят в сиянье наготы.
Замер мир. Безмолвствуют стихии.


ТОТЕМЫ


С немалым любопытством, исподволь,
я наблюдаю за прогулкой чёрной таксы –
забавного смышлёного щенка –
уже полгода как взвихрившей наш уют
и скорых дней привычное теченье.

Её беседы с камнем придорожным,
пером, парящим на стеблях осоки,
сухою ветвью с иглами сучков, -
так странно производят впечатленье
событий важных в хрониках квартала.

Внимают ей не пыль и мишура,
случайный мусор улицы пустынной,
с ней говорят суровые тотемы,
воители природы многоликой,
священные хранители родов.

И Дарси им достойно отвечает,
пускай робеет, но отважно лает
и подступает близко vis-a-vis,
глаза в глаза к богам немногословным
и оговаривает с каждым камнем новым
существованья мирного условья
и кодекс чести братьев по крови.

И так она уже договорилась,
где проявляя гнев, где лесть, где милость,-
со всем Олимпом маленьких богов
в гуляльном круге местного бульвара…
И страсти мира древнего: пожары
любви, амбиций, игр, приязни, свары, –
таятся в углях Дарсиных зрачков.


ОРКЕСТР


Маэстро плещет у пюпитра,
колышется ахейской гидрой
затылков крепких полубокс.
Благоухает пряно флокс,
Gran cassa ухает как филин
главою гулкой без извилин,
бренчат тарелки звонко: ”Поккс-с-с!”
Бас-геликон рокочет сладко –
трубач с косой нависшей прядкой
щёк раздувает пузыри –
воздушный вихрь струит внутри,
и голос медного самца
волнует женские сердца
в лучах чахоточной зари.
Как богомол, худой и длинный,
его сосед сидит картинно,
глаза таращит, верхогляд,
рукой гребёт вперёд-назад,
тромбон кулисою кривой
черпает жадно пред собой
мошку и розовый закат.
Певец любви – гобой альтовый
флиртует с флейтами. Фартовым
пижоном блещет флюгель-горн
средь труб изящных, толст и горд.
Полощет звук в роскошном горле,
ссыпает ноток пышный ворох
кларнет, клюваст и остроморд.
Громадой золотою туба
гудит печально и угрюмо,
с отдышкой цедит: ”Бу-бу-бу”,
кляня тяжёлую судьбу.
Ей страсть сжимает крупну грудь.
Ну, помогите ж! Кто-нибудь!
Утешьте пышную трубу!
Горит стручком над медным тельцем
склерозный нос её владельца.
Родня охотничьих рогов,
поют валторны – томный рёв
плывёт улиток бронзо-спинных.
Мужи, им пальцы в пасти вдвинув,
соски целуют мундштуков.
Шкеты к ним взглядами прилипли,
хохочут, бьют чечётки дриблинг,
жуют, коварные, лимон –
слюнотеченьем поражён,
оркестр сникает. Но дружина,
порядка тайная пружина,
шпану с позором гонит вон.
В фонтанных брызгах, у водицы
так сладко пахнет медуницей,
и табачок нежнейше-бел.
Амур пускает груду стрел,
сердца доверчивы и глупы.
Зажжёт звезду ль небесный купол,
луна ль прольёт лилейный мел -
под вальс-бостон тягуче-шагий
шуршат широкими клешами
в рубахах вольных апаша
мужчины. Строгость дам круша,
синкопы рвёт седой фагот,
лабая медленный фокстрот…
Бока вращает синий шар,
к свободе

тянется душа.


У ОКНА.


Небо, полное ворон,
старый двор, дома в обнимку,
льдышка солнца в тусклой дымке
в паутине чёрных крон,

бесконечной пеленой
снег в пространствах поднебесных…
Дальний звон в тиши воскресной
над вселенской белизной.

Трепет крыльев, льдистый свет,
тени длинные колышет
ветер, пух слетает с крыши –
на стекле морозный след.

С простодушьем чудаков
жадно тянутся наружу
в колкие объятья стужи
листья комнатных цветов.

Мёд стеклянным паучком
растекается по каше,
сумасшедший заяц пляшет
в чёрном кофе с молоком.


СКВОЗЬ СОЛОМКУ ЖАЛЮЗИ


Сквозь соломку жалюзи
лист сухой, лучом согретый,
ломким тельцем парусит,
восходя в потоках света.

Хрупких крылышек распах
над звездой антенных кружев,
В охлаждённых небесах
лоскуток отважный кружит.

Крыши, ветра ль поцелуй,
шёпот дерева прощальный,
на волне воздушных струй
разговор исповедальный

с миром, что плывёт внизу,
буднично века листая…
Окунуться в бирюзу,
за собой мосты сжигая,

ничего уже не ждать,
поводя крылом в потоке,
над пространствами витать
легкокрылым, одиноким…


ХОЛМЫ НАД МОРЕМ


У летней ночи быстрая стопа…
Прошла –
седые угли остывают,
цикада скрипнет.
Солнце предваряя,
горит востока тонкая щепа.
По склону вьётся узкая тропа,
белеют козы клочьями тумана.
Пьёт горький сок полынного дурмана
камней гряда, как плакальщиц толпа.
К горе лепятся сонные дома.
С отвесных стен прибрежного холма
слетают птицы белые порою,
к волне верша медлительный полёт.
Вздыхает море в утреннем покое
и ходу лет неспешный счёт ведёт.


МАРСИЙ


Где медных солнц кочуют колесницы,
Чертя по небу огненный изгиб,
Где гор истресканы кряжи, и где б погиб
От зноя путник без глотка сырой водицы,

Я коз пасу. Протяжный посвист птицы
И звон травы, и моря мерный всхлип
Там за холмом, звезда и шёпот рыб -
Все в звук свирели хочет претвориться.

Как смею в многоцветный голос мира,
Где торжествует Аполлона-бога лира,
Вплетать рожок по-варварски простой...

Душой бы прозвенеть степи полынной,
А там – на скудный камень, охру глины
Лечь кожей Марсия горячей, кровяной.


ФЕНИКС


Полумрак – полусвет…
В тишине мастерской только уличный гвалт детворы,
редко скрипнет в полу полустёртая старая плаха.
На окне сухоцвет
зноем крымской степи, чабрецом и лавандою пахнет,
да сурово станки мои ждут окончанья великой хандры.

Творче солнечный мой,
здесь над глиной густой, чуть дыша, замирает душа,
всё глядит сквозь пласты, всё твердит о неявленной сути.
Глина ждёт под плевой,
но закон её форм ускользает подвижною ртутью
сквозь ладони мои, простотою своей ворожа.

Этот тайный закон,
этот вечный мотив ведом камню и зверю в горах,
рыбе в синих озёрах и древу седому, и небу,
в шорох трав он вплетён…
Обрету ли его в ремесле каждодневном и хлебе,
тихим по-во-ды-рём на лис-тах, на кам-нях, в письменах.

Ждут мои стеллажи
и круги поворотные – скрипа, движения ждут,
стынут жала стамес, дремлют стеки и плоть пластилина.
Не торопят в тиши
мои чада родные – из бронзы, из гипса, из глины –
терпеливо душе
возродиться из пепла дают.

Над разлукой глухой
и раздраем времён, над страстями великих систем
опалённые крылья
из дымной золы простирает…

Белый свод мастерской
в небеса растворён -
там,
немые уста отверзая,
феникс светлый летит
над уныньем
и небытием.


ШАНСОНЬЕ


Дай волю, нищий шансонье,
гулять картавящей строке
по медной медленной струне.
Забудь о звонком пятаке,
летящем в мятую жестянку,
и сердца стынущую ранку
прозри в фиалковом зрачке.

Как придорожная трава,
как сон пылящихся камней
просты гортанные слова...
Но гул сиреневых ветвей,
но майских гроз дрожащий воздух,
но лепестки пионов поздних
и солнце поздних алтарей

любви, и скорбь осенних дней –
всё распахнёт, разбередит
мотив неспящих площадей…
Не сетуй, сердце, пощади
певца за призрак расставаний
и на язык воспоминаний
шансон его переведи.


ВЕЧЕР


Усталое солнце в осоке намокло,
белёсые шлейфы текут по низинам.
На выжженных спинах холмов кособоких
берёзы в волокнах тумана поблёкли,
в слоистых сединах.

Становится к ночи безликой холстиной
узорная ткань золотой поволоки.
Погасли поля, холодны и пустынны,
наволгли тенями оврагов морщины,
речные протоки.

Там робкие ивы в молочные космы
доверчиво ветви свои опускают.
Безгласые рыбы в неведомый космос
глазами хрустальными смотрят серьёзно,
Волну разгребая.

Вдали разливается синька густая,
в ней скоро моргнут и затеплятся звёзды.
Стада прошагали, крестцами вихляя,
молочные торбы свои окуная
в вечерние росы.

Кричит и волнуется птичий народец,
к ночлегу готовясь в темнеющих кронах.
Заброшенных пугал недвижны уродцы,
и сонные вёдра роняют в колодцы
железные звоны.

В бревенчатых избах уклад церемонный
под солнцем удач, под луною невзгодиц:
детишки да скот, да стаканчик гранёный –
размеренной жизни жужжат веретёна,
лампады горят у икон богородиц.


СТАРЫЙ САД


Бурые спины прохладным ветрам подставляя,
Листья сухие бегут по дорожкам, как крабы,
Скрипом, чуть слышным, и шорохом сад наполняя.

Мяты стихающий запах. В пыли придорожной
Скоро улягутся прахом, иссохши и слабы,
Клевер, репей, одуванчик, полынь, подорожник.

Чёрные с синим грачи под деревьями бродят
В красных плодах, им в заморские страны пора бы,
Крепкими клювами сочную мякоть изводят.

Встать на крыло и, пространство пером загребая,
Трассы воздушной почувствовать злые масштабы.
Все ли вернуться домой из далёкого края?

Жёлтая прядка пронзительной нотой. Но с нами
Тихое солнце. В зелёной лопочущей ряби
Матовых яблок коробки гремят семенами.

Ветки склоняются долу, усыпаны густо,
Зыбкие, в солнечных бликах лучистых парабол,
Полные света и сока, и звонкого хруста.

Гладкую плоть полнотелых стволов наклоняют
Яблони в травы, как будто дебелые бабы
В зеркало сонной запруды колени макают,
Тонкие пальцы в хрустальную стынь опускают.


НОЧЬ В АВГУСТЕ


Изнежен прохладой простынь,
Распластан на холмах подушек,
Лежал он, читая латынь
Вселенского звёздного слога.
И жило предчувствие Бога
В пустынной и гулкой ракушке,
Разомкнутой в чёрную синь.

А тело бесплотным, как дым,
Меж тем становилось, и ветер
Влетал от Него вестовым,
Неся долгожданное слово.
Как сон осыпались оковы
Земных притяжений. Из клети
Он облаком плыл кочевым.

Катился слезой дождевой
На травы заросшего сада,
Звенел ключевою водой,
Стыл камнем у плещущей кромки.
Шиповником зябким в потёмках
Пил влагу небесной прохлады.
И не возвращался домой…

И не возвратился домой.


БОСОНОЖКА

С долготерпением улит,
спокойно, тихо, непреклонно,
заботы будничной пелёна
душа, как прачка, ворошит.

Но в звёздных пажитях ночей
она, робка и босонога,
ждёт хладного дыханья Бога,
вселенский шёпот мнится ей.

Бредёт ли тропами, шурша,
крыло ли нежное расправит…
Душа, душа, колючи травы,
дожди студёны, госпожа.

В скитаньях, девочка моя,
любви алкаешь, словно хлеба,
в пространстве меж землёй и небом
нет бесприютнее тебя…


ПОКРОВСКОЕ-СТРЕШНЕВО


СЕНТЯБРЬ

Манящее,
как сон о юности, качание ветвей…
Привет, Покровское, давнишняя отрада,
с годами ты все старе и милей.
Уже звучит осенняя баллада,
кружится лист в пустынности аллей,
начало знаменуя листопада.
Я не искал сюда поводырей
из громадья причудливого града
галдящего.

Смеркается,
и розово-коричневый витраж
коры с вкраплениями серо-голубого
в поблёкших травах засветил сосновый кряж
в лучах прощальных лета просяного.
Вершиной медною ведёт недрёмный страж
в чешуях охристых. И в золотой полове -
прозрачной паутине тонких пряж -
вихры игольчатые щёголя лесного
качаются.

Даруется
и вам, и мне неяркое тепло
небес и ветра легкомысленная вольность.
Тропу крапивой сонной заплело,
и лепет крон берёз высокоствольных,
как нежный холод, льётся на чело
под дальний звон всесвятской колокольни.
Так время незаметно утекло,
наряд меняя, старый лес как школьник
волнуется.


ОКТЯБРЬ

Роща в сумрачной дрёме. Потоками с хмурых небес
нистекают стволы сквозь развёрстые, мокрые кроны,
и влекутся извивы корней по шуршащим попонам
нежно-рыжей листвы, устилающей землю окрест.

В этой зябкой прохладе, в свечении влажных ковров,
чёрном фетре стволов и тоске сиротеющих веток -
листья клёнов неслышно скользят, миновавшего лета
легкокрылые птицы, любовные письма ветров.

Их страницы лежат на горбах колченогих скамей,
их узор золотой – на тряпицах поникшей крапивы.
В гамаках перепончатых крыл, словно стая вампиров,
лоскуты бузины кровоточат на пиках ветвей.

Редкий шорох шагов, лай собак, перестук поездов…
Острова бурелома, деревья в нашествии крапа
зеленеющих мхов и ракушках древесного капа,
как остовы Летучих голландцев в морщинах веков.

Синий стелется дым от костра над печалью берёз,
прелых трав и земли отсыревшей дурманящий запах,
и холодное солнце неслышно крадётся на запад
в сером войлоке туч, как людьми обижаемый пёс.


НОЯБРЬ

Скрип сосны, холодный шелест ветра,
перебранки дальние ворон…
Лес погасший с редким всплеском цедры
каплями росы посеребрён.
По низинам, залитым дождями,
в амальгаме тусклой чёрных вод
барки листьев сонными тенями
невесомый водят хоровод.

В хладе дня и мраке длинной ночи,
в слякоти дождливой полумглы
долог скорбный путь осенней рощи
к ледяной обители зимы.
В тишине без плакальщиц, без зова
и мольбы в глухое забытьё…
Медленно, до грубости сурово
и достойно шествие её.

Из-под крон, с ветвей прозрачных сосен,
загребая воздух в невода
крыльев, неожиданною гостьей
пепельная падает звезда.
Расплескав угрюмый траур перьев,
тонкий пласт печали расколов,
каркающий демон суеверий
медленно плывёт среди стволов.

Тает день. Сквозь звёздные хоругви
клёнов и холсты березняков
догорают солнечные угли
в мглисто-сером пепле облаков.
Роща ждёт. Серебряный покров
скоро обездвижит лики тверди,
в небесах предчувствие снегов
и мелодия для скрипок, флейты, смерти…