СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | ВИКТОР ГОВОРКОВ
1289 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','1127')">Сообщить о спаме
И я другой откликаюсь на зов
и устремляюсь вдогонку за первым.
И когда мы сольемся, –
я положу свою взрослую горькую голову
на свою детскую руку,
и уже перестану кого-то играть…
(Виктор ГОВОРКОВ)
ГОВОРКОВ Виктор Викторович
Род. в г. Екатеринбург, Россия - в 1946.
Поэт. По профессии - журналист-эколог.
Автор книг: «Пребывающий внутри речи», «Как у вас с английским?»,
Публикации в журналах «Урал», «Уральский следопыт», «Свет» («Природа и человек»), «Проталина»; в альманахах «Грани», «Дискурс – Пи».
Из сборника "РАЗНОТРАВЬЕ СТРОК"
I. И ЧТО-ТО Я ДЕЛАЛ, КОТО-ТО ЛЮБИЛ…
Солнца мягкое прикосновение
золотыми лучами–пальчиками
породило веселые зайчики
и осеннее пожелтение.
По Господнему произволению
осыпается лист с тополей.
И как строчка стихотворения
вереница летит журавлей
В ПАРКЕ
Вот уже вдоволь дождями омылась…
Поздняя грустная осень!..
Словно живого, скажите на милость,
вижу чугунного лося.
Он, испещрённый кустарником голым,
ветви надлобные поднял.
Листья – стручки увядающим хором
шепчутся: поздняя, поздняя…
В окошке утро. Пробужденья миг…
У изголовья – тишина.
А сон был… сразу не поймешь.
Ночь странностей полна!
Ах, да, а сон был тем хорош,
что в нем был сон другой –
на линии признанья иль обрыва.
Его такая трепетная нить,
в которой много воздуха и дыма,
могла бы недомолвки объяснить.
Во сне вполне я проявил свой пыл.
Ты если б там была.. Я утром рано
росу из лугового пил стакана.
И там самим собой я был.
Проснулся среди скарба в беспорядке –
комод, сервант, раскрытые тетрадки –
беспомощности высказаться плод.
Видать, писал какой-то сумасброд.
А ты? Тебя здесь нет, но мы в квартире
одной с тобой и, значит, в целом мире!
Бегу в другую комнату, средь хлама –
торшер, диван-кровать, пустая рама –
я увидал румянец твоих щек.
Ты раньше… не была такой красивой!
И ты смотрела умно и пытливо.
Я вздрогнул и опёрся о стену,
И, выбежав обратно, заорал,
как в детстве, от избытка сил… Едва ли
не больше ты ждала вот этот крик,
раскрепощённости полнейшей миг
в крамольном дерзновенном беспорядке.
И только непотребные тетрадки
являли тугодумство и боязнь
и мелочное, вредное упорство…
Трамвай грохочет,
взрезывая грудью
февраль метущий и сухой.
Но тихо меж собой
снежинки судят.
И залитая осетрина в студне
невозмутимый обрела покой.
Причаливай,
мой старый верный бриг,
трамвай с обледенелыми боками,
у пристани твоей в буранный миг
(твои ворота старые и ставни…)!
Подъеду к дому я, скажу:
"Здорово!
Пришёл опять,
хоть Бог и не велел…"
Увижу: озабоченно, сурово
твоё лицо в метущем феврале…
КОНЦЕРТ
На улицах приметен вешний цвет,
доставленный Аэрофлотом с юга.
И неживыми лепестками вьюга
старалась извести его на нет.
Несётся снег с водою пополам.
Но дирижёрский пульт уже засвечен!
Печатью божества оркестр отмечен.
Он только поклонился ещё нам.
Бушует непогода за стеной.
И дерзко во входную дверь стучится.
Незримо по раскрытым нотам мчится.
Я слышу холодок её спиной.
Ей подчинились арфа и гобой.
А прочие честны и вдохновенны.
Удары вьюги сотрясают стены
с начавшимся концертом вперебой…
Сосны стеной.
И может – за мной.
Нет, они говорят: за нами.
Я им: хотите возьму домой?
Они удивлённо смеются: с лесами?
И в решимости звуки города бросить
вдруг срываюсь в театр
и к яме оркестра.
Или музыку слушать
в преддверии сосен.
Или раствориться
в музыке леса.
Какие узкогорлые деревья!
В них мёд весны вливается тягуче.
Что ж, это неплохое дело! –
из немоты
зашелестеть певуче.
Кругом такая сырость!
Узкогорлые
деревья мне под ноги проливаются.
Пусть голые ещё они…
пусть голые.
Но, чёрт возьми,
жизнь только начинается!
Летом – лето.
Хлопьями света
пух с тополей
медленно падает.
В это мягкое воздуха наполнение
я вышел читать
по страницам листвы.
Листья на ветках
как кнопки гобоев –
можно немолкнущий шелест
сыграть.
Это бывает
когда у меня
зелёное настроение.
НЕ ХОДЯТ ТРАМВАИ
Летний вечер. Пустырь. Городская окраина.
Зарастает с утра бурьяном дорога трамвайная.
Ещё утром трамваи ходили.
Что ли в космос их запустили?
Тишиной зарастает поле вокруг:
ковыли и по правую сторону маленький пруд.
Мне навстречу идут два прекрасных создания женского пола.
Как когда-то Афродита из моря,
они, вероятно, зародились из поля.
И хотя мне в одну,
а им – в обратную сторону,
только разве не делим мы эту землю
поровну?
Делим поровну вечер,
стрёкот кузнечиков, стебли,
облака, что купаются в летнем небе.
Разойдёмся сейчас -
и воздух от наших тел покачнётся.
И, толкая пространство,
потревоженность воздуха
дальше уже разойдётся.
Ковыли зашумят,
встречу нашу сопереживая.
Трава –
ведь она живая!
И в затронутой этой тиши
последствия дальше пойдут:
где-то там, у пруда прошуршат камыши,
и в покое и сам не останется пруд.
Ну а мы? вот сейчас… друг для друга…
мы не слышны?
Вот сейчас разойдёмся –
поделим воздушный след от кузнечика.
Делим общий язык.
Но тогда почему же сказать нам нечего!
Ну а все-таки
поговорить, наконец, не пора ли?
Позволяет погода –
не ходят трамваи.*
_________
ковыльная чёлка со лба ветром скошена.
Тишина-то, какая, право.
Погода хорошая!
И ей изо всех своих сил внимая,
поравнявшись с девчонками, я спросил:
"Вы в своей стороне не видали трамваев?
Может быть, мимо вас хоть один проходил? "
И смешливо наморщив нос,
не приняв мою фразу всерьёз,
мне сказала девчонка с ковыльною чёлкой:
"Да, видали!
Они только что нас обогнали.
А вы, что? разве их не встречали?"
"Извините,
но сколько иду я по полю –
трамваев всё нет…"
"Если вам непременно нужны трамваи –
то пойдёмте с нами" –
услышал ответ.
Мне нужны ли?.. Трамваи?..
Ну ещё бы!.. Конечно!..–
взволнованных фраз в голове винегрет.
Что? Какие трамваи?
Я хотел бы быть с вами!
И давайте пойдемте туда,
где вообще никаких
трамваев нет.
Под жестянками туч,
под шумящим навесом из ветра
серый голубь на крыше лежал
с перебитым крылом.
Только вздрагивал слабо
от холода или бреда…
С перебитым крылом?
Или что-то, быть может, похуже?
Голубь тихо лежал
под навесом из мокрых снежинок.
Этот снег ненароком пошёл,
как и голубь на крышу слетел.
А в другое бы время я дал на язык:
полижи-ка!
Он теперь не даёт почему-то нам жить.
Дело вовсе не в том,
что мы прячем носы или ворот
поднимаем под хлопьями снега…
нет, дело не в том.
Так беспомощен стал миллионный устроенный город.
Если он не способен подранку помочь.
На виду
на больничной валялся он крыше,
тихо,
но
почему же так громко?
Ведь ни кашля его
и ни реплик о помощи
лекаря свыше
не услышал никто.
Звук у скрипки порвался,
не смог получиться.
Для кого-то заглох,
для кого-то ожил.
Встрепенулись
и в воздух попадали птицы.
А куда ОН позвал –
с перебитым крылом?
Слуховое окно в тишине зазвучало…
Только, конечно, не скрипкой Амати.
Наплевать, что на холод –
в больничном халате.
Две мелодии сразу
играть невозможно!
***
Ой, да у дороги
два деревца стоят,
два деревца стоят,
расстаться не хотят.
И жердочка мосточком
соединила их.
Не разлучит их ночка.
Не разбросает вихрь.
Ой, да у дороги
два деревца стоят,
два деревца стоят,
расстаться не хотят.
ПРОДМАГ
Не знаю я, в какой житейской буре
меня к твоим прибило берегам.
Ведь надо же набраться столько дури –
горланить твоё имя по слогам!
Когда багрянец с веток низвергался,
когда подуло холодом сквозным,
я на ночь от бандитов запирался.
Вот так я охранял твой магазин.
Колючая звезда в окно светила.
А ночь была как траурный костюм.
С тобою мне бы ночи не хватило!
А я сидел один – совсем угрюм.
Забрав частицу и души и тела,
и прыгая как белые коты,
потом зима куда-то отлетела.
А знаешь ли, она была как ты.
Какой-то звук, скорей, подобье звука –
и в тёмную я вслушивался ночь.
Но сердца стука по тебе, но сердца стука
не мог и даже тут я превозмочь.
Мой свет горел. И если бы пришла ты,
увидела – горит над дверью он!
В кладовке рядом белые халаты
висели, и в один я был влюблён.
Пришла весна, потом настало лето,
и полетел на землю с высоты
(а, впрочем, мне не принеся ответа)
пух тополиный. Он такой как ты.
***
Я яблоки другу в больницу привёз.
Однако, в смущении он извинился,
но яблоки взять у меня отказался.
«Пусть будет тебе не в обиду, - сказал он, -
но ими меня завалили, ей богу!
И тёща и мать и жена нанесли…»
Ну что тут поделать?
Я ехал обратно
и всем свои яблоки я раздавал.
Запомнил особенно я конопушку
двенадцати лет, или, может чуть больше,
которая рядом со мною сидела
в трамвае и яблоко грызла моё.
Пока на трамваях, автобусах ехал,
учебник листал и, засунув в портфель
его кое-как, продвигался на выход,
кому-то звонил, на колене своём
какую-то просьбу записывал вкось,
опять на трамвай, на автобус садился,
знакомых встречал или так… из окна
едва успевал им рукою махнуть,
и что-то читал я и что-то писал
(наверное, было местами неплохо),
и что-то я делал, кого-то любил,
садился куда-то я снова и ехал,
вот так я не яблоки только одни,
вот так я для всех раздавал свои дни.
II. ЗАБИНТОВАННЫЙ ЗВУК
Я хочу вам признаться в любви,
пропойца – техничка
в замызганном фартуке!
Кого мне ещё любить?
Я хочу вам признаться в любви!
Это, бабушка, вам говорю,
везущая внука в коляске.
А кого бы ещё мне любить?
Я хочу вам признаться в любви,
дама с толстым слоем румян,
и афганец-калека,
также вам, библиотекарша старая!
От июньской ночи заревой
я прячу лицо одиноко в подушку.
Я не знаю, кого же ещё
мне любить!
И подушку оставив,
я выйду в июньскую ночь.
Я приветствую вас
кто в ночи этой светлой
любовь поделил на двоих!
Когда тьма наступает,
то в салонах трамваев включается свет.
И с себя отряхая мятущийся снег,
ты в общагу трамвая заходишь.
И увидишь,
что рядом с соседством прекрасным случайно стоишь.
И попутчица так хороша,
что ты места себе не находишь.
Вместо снежной мятущейся тьмы
вдруг попал ты в иное смятение.
Но об этом не знают деревья за городом.
Где же лучше быть?
Там?
Или, может быть, здесь?
Вот, к примеру, больница,
а рядом с ней сад.
Где же лучше? Где боль
и спасают от боли?
Или там, где деревья,
которые не знают об этом вообще ничего?
Что-то грустно размазались
капли дождя на окнах аптеки.
Об умерших близких
правдиво свидетельствует осень.
К ним я ближе, когда я гляжу
как на мокрых деревьях нет листьев.
В моей памяти их образ живей,
чем в действительности они были.
В моём городе столько домов,
в моём городе столько квартир,
где я не был.
Без меня постарела там мебель
и потускнели зеркала и сервизы.
Столько женщин, только потому что я их не знал,
без меня подурнели.
Всем, однако, ущерб возмещаю я –
голая мокрая ветка!
Что движет стихи?
По карнизу скрежещущий ветер,
Качающий тусклый фонарь
на столбе?
Круг света шатающий
по земле?
Драма личной любви?
Ещё как помогает!
То ль бумаги терзанье –
в беде.
То ли эта беда –
в терзаньи бумаги.
Мяуканье кошки
в застрехе под крышей?
Залезла дурёха,
а слезть не может.
В застрехе под небом
несущимся серым.
Иль, может, застреха
несётся по небу.
Какие моменты
во мне нарушают застой?
Я в самом себе
опрокинул бочку
со старым рассолом.
Звук,
который во мне…
Да, это то самое,
к чему спешишь через нервы!
Он способен растрогать прачек,
кухарок
(и они поднесут к прослезённым глазам
грязный кончик халата).
Звук, который снаружи, –
это звук пилорамы.
А тот, что во мне,
только вышел наружу –
и сразу травмирован был.
И пошёл, пошёл ковылять
забинтованный.
И по этой причине опять он способен
растрогать прачек, кухарок…
Ты скажи, где это солнце,
Солнце ржавое, морское,
Солнце жалкое, смешное,
Солнце знойное, живое…
Ах, куда же оно делось?
Превратилось, превратилось
оно в чёрную ворону
с оперением холодным.
Ах, ах, ах!
В материальном каком-то мире
(определяет
материя где)…
Только вот беда! –
Плохо влезает
определение в строчку.
Не скажу я, что жаль.
Нет, нисколько не жаль.
Есть особая правда у слова:
не влезает в строку –
да и в суть не влезает!
Надо подсократить.
Ну, так вот,
в этом мире мата…
о, как сразу вписалось!
…в этом мире попробуйте
бросить вы в уши:
«К совести будьте причастны!»
И что?
Остановятся разве,
будут слушать?
Плохо, плохо он, этот мир, я скажу,
оркестрован!
Тем не менее,
он существует, сдвинутый этот мир
(пальцем кручу у виска),
как система понятий
какого-то круга людей.
Называются матерьялисты.
Ведь они оперируют тоже –
пардон –
не кастрюлей!
Извините, немножечко этих людей
сокращённо назвал.
Говорю, не влезает!
ДИ-ДЖЕЙ С ДВУМЯ ВЫХОДАМИ И ЛИРИЧЕСКИМИ ОТСТУПЛЕНИЯМИ
1.
– Моя, вы знаете ли, роль неблагодарная.
Я, как вы видите, Ди-джей.
Вы музыку пришли послушать.
А я вам должен только говорить.
И говорить, и говорить, и говорить…
– Кончай базарить, музыку давай!
– Итак, сейчас я группу представляю,
которая у вас идет на бис.
А знаете ли вы, что даже "Битлз"
В сравненьи с ней уже анахронизм.
Маккартни, Ринго – уж не те, не те.
Они – с брюшком, а эти ещё нет.
И время битлосов уже прошло, прошло.
– Ты, друг, поднадоел нам. Время!
– А у меня, вы знаете, зима, зима…
Чёрно-белые настали времена.
2.
– Итак, сейчас вы слышали рок-группу,
к которой мировой ажиотаж.
– Давай на сцену их, приятель! Фью!*
– Простите, они больше не хотят.
Ну а теперь отвечу на вопросы.
"Какие курит Махин папиросы?"
Он сигареты курит. Что? Не понял?
"Как он относится к успеху среди женщин?"
Относится, одно могу сказать.
О женщинах, конечно, интересно…
Я, думаю, у многих тут горит!
Могу, в конце концов, в конце концерта
я с вами по душам поговорить?
Ах, женщины! Они торты ужасно любят.
И если бы к тому ж еще – любили!..
А, впрочем, это, в общем-то, неважно,
для нашего ажиотажа.
А, можно, я стихи вам почитаю.
Я на досуге сам их сочиняю:
«До того иногда грустно.
Всей корой своею веря мне,
соснам больно аж до хруста.
И я причиной зверева,
причиной горя зверева.»
А вот еще другие вам прочту… Куда же вы?!
____________________________________________
МИНИАТЮРЫ
Трескучий январь. Как студёно и ломко!
В синюю высь вскинута кисть лапы березовой.
Пальцы ее я пожал бы, да вот
боюсь, что осыплется снег, прижатый морозом.
Этот тёмный уют прошлых лет…
Я всё время пытаюсь его ухватить.
Но я вижу как в сумерках улицы тонет прохожий.
А рядом на поводке – отпечаток собаки.
Когда светло и солнечно –
Это закончено.
Ведь светлее, чем этот летний солнечный день,
Не может быть.
А на душе тьма.
«Ч» - сокровенная буква в мечте.
Ведь в слове «мечта» буква «ч» посредине.
Среди знаков шумящих под ветром лесов
Присмотрись, и в них ты увидишь «ч».
Этот мальчик, который живёт без родителей,
И которые сдали его в интернат…
Если чувствуешь грустный его день рождения,
Ты играй этот блюз, блюз о серой мышке.
Вот подуло последним тёплым
На дороге моей суховеем.
Распахнул я пиджак пошире,
Чтобы листья принять и ветер,
Чтобы их понести под полою.
В тёмный плащ завернулся
И из дома я вышел.
Оказался плащом этим
Вечер осенний.
Когда сегодня осветил закат
Твоё лицо у нашего крыльца –
Ты лёгкою походкой мимо шла –
Об этом вспоминаю при луне.
Хорошо, когда сосенный шум оглушает,
Или что-то пищит, так скандалит щемяще,
Что не верится мне, что душа обветшает.
У киоска холодную воду порывами морщит.
Временами, порывами наши раздумья светлы.
Весна.
Организм ослаблен.
Но чувства!..
III. СТИРАЯ ПРОШЛОЕ …
Стирая прошлое,
в ночной стране лечу.
Ткань облачная
трётся о колени.
Звезду я утираю по лицу,
плеснувшую в спокойном
отдаленье.
Наносит сор
на городской асфальт.
Но может быть в душе
не стало сора.
Я жду тебя,
ночной осенний вальс,
с опавшею листвою у забора.
В просёлке, у околицы, в лесу
ищите вы судеб обрывы…
Звезду я утираю по лицу,
в которой слиты
дальние порывы.
* * *
МОЙ СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ
Путь в весну ограждает
(скажу вам шёпотом)
вон стоит он – вы видите – в инее тополь.
Весь седой, одинокий, заиндевевший,
он на вечные зимы питает надежды.
Только знаю я, знаю его намеренья.
Ведь я часто ночами к нему прихожу.
И, хотите, мне верьте, хотите, не верьте мне,-
С ним о всячине всякой сужу да ряжу.
Хмуро тополь брюзжит: всё скверно, я знаю.
Надо съесть соли пуд, чтобы с ним говорить.
Я сомненья его вместе с ним разбираю.
Это ж надо таким несговорчивым быть!
Он какой-то несчастный, и мне его жалко.
И, ершисто, колюче поджавшийся весь,
он стоит наподобье большого огарка.
И что дальше с душой его будет, Бог весть?..
…Только в последние ночи
что-то такое творится.
Дрогнул осколок звезды
и в воде готов раствориться.
Неукротимо,
еще глухо
что-то врастает
в природу звука.
Где от злости белая пена
у метельных притихнувших губ –
там сырость уже прикипела,
и ручьи из-под снега бегут.
Где опушка стоит на ветрах на семи –
словно тайная грусть обнародована –
обнажаются бурые пятна земли,
как от перекиси водорода.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А как поживает теперь он,
мой старый знакомый?
Он, верно, позёмкой укутанный, так и стоит.
Под сенью свою зиму один хранит,
такой же, небось, брюзжания полный.
И я думал: вот он стоит, придорожный.
И мимо него текут благодати струи.
Только что же увидел я –
весь он стоит заполошный,
похудевший стоит,
весь облитый в весенней крови.
Это он!
И такой же как все,
благодать принявший.
Ну а где его снег?
Этот снег растаял вдали.
Видно, птицы,
его страданья душою объявшие,
по кусочку снега взяли и вдаль унесли.
И он выпростал ветви
и вечною жизнию дышит
во хмелю своих радостных сил
над моей головой.
И о том, что было, молчит,
и о том не слышит,
подперев свои молодые мечты
синевой.
***
На что обычно мы вниманье обращаем?
На внутреннюю сущность человека?
Нет, мы обычно смотрим на его
экономическое положенье.
И все же от себя не убежишь.
Кто верит лишь в престижность и карьеру –
и он от сущности своей зависим.
Мы думаем об этом и не можем
не думать, эта мысль живет внутри нас,
как даже отрицанье этой мысли.
Люди бегут.
На улице густо.
Люди – лица, люди – лица…
Сплошная людица!
Кто как может устроился.
Ну а я тут выхожу
со своей независимостью души.
У кого-то чин
и легковая машина.
А у кого их нет: ни машины, ни чина,
то можно подумать,
что и жить-то нельзя ему.
А вот живёт. Все живут.
Люди бегут. Заплотнили
улицу лицами.
Каждый полон забот
и в тревоге: получится – нет ли?..
Только я тут выхожу
со своей независимостью души.
Дождь идет.
Одинаково льёт
на меня и на других.
Дождь идёт.
У него все в порядке.
На подстилке сухой из хвои
боль в суставах и боль от незнания.
Закостнелое тело моё
я пытаюсь размять,
моему закостнелому телу
возвратить я хочу его воздух.
На подстилке сухой из хвои
боль в суставах и поздняя драма
спохватившегося человека.
Почему же от боли свободна
моя сущность? В ней – раннее утро.
И как радостно сухость хвоинок щекочущих
чувствовать пятками!
На подстилке сухой перед взором сосна,
озарённая солнцем.
Моему закостнелому телу
возвратить я хочу его детскость.
Шива! Силы мне дай,
чтобы чувствовать мне
озарённость сосны
и вот этого утра!
Скорбь подвижная
о сосредоточенность бьётся…
Один я в сияющем дне играю в театре
(за окном, раздвигаясь от ветра,
деревья открывают пригоршни света).
У костра на привале смотрит другой,
как прорезаны ёлок зубцы на закате.
Один я чарльстону учусь,
старательно пол растирая ногами
(ах, день через наши окна
вносит в охапках сияние!)
Другой я плыву по заросшей реке,
где ждет меня встреча с преданием.
Где утренний лес,
как прозрачное крылышко
огромной трепещущей бабочки.
И с лучшими породами деревьев
я захочу породниться.
Улыбка того, кто играет в театре,
не поддержана запахом ила речного,
нет сопутствующего ветра.
И вот я,
который вольно плывет по реке,
зову другого меня,
который томится в театре.
И я другой откликаюсь на зов
и устремляюсь вдогонку за первым.
И когда мы сольемся, –
я положу свою взрослую горькую голову
на свою детскую руку,
и уже перестану кого-то играть…
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 2 Просмотров: 959
Метки: литературный конкурс, серебряный стрелец, литературная премия, дом берлиных, международная литературная премия, книга серебряный стрелец, сборник поэзии серебряный стрелец, литературная премия-2009, всеамериканский фонд окуджавы, виктор говорков |
