СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | ВИКТОР ЧУДИН
425 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','2179')">Сообщить о спаме
|
ВИКТОР ЧУДИН
СТИХИ
|
   |
| |
ЮНОСТЬ
Дивная белая лошадь
радость мою умчала.
Я ещё мало прожил,
чтоб начинать сначала.
Чтобы от счастья греться,
стоя девичьей тени.
Чтобы за каждый грех свой
тут же просить прощенья.
Чтобы на осень злиться,
плакать, кричать и клянчить:
каждый упавший листик –
крестиком обозначить.
Не преклоню колени
перед внезапной болью.
Краткий восторг мгновений
не назову любовью.
Не прокляну обмана,
не оправдаюсь ложью…
Просто – сравню с туманом
дивную белую лошадь.
* * *
Нет под рубахою креста.
Перекреститься – не обучен.
Но всё-таки душа чиста,
хоть жизнь, как лодка без уключин.
В руке дурацкое весло,
и страхом стала бы тревога
в пути – без умысла и Бога…
Но выручает ремесло.
Покуда длится толкотня
созвучий в черепной коробке
и строк нехоженые тропки
не зарастают для меня.
И притяжение листа
сильней земного и иного,
- сквозь трескотню пробьётся слово
у воробьиного куста.
Чтоб до гримасы на лице
всю душу переворошило…
По библии – в начале было…
По мне – да будет и в конце!
Всё в мире тлен и суета,
но преклоняюсь перед словом.
Как будто бы и впрямь целован
я Боженькой самим в уста.
СТИХИ О КОРОВЕ
Как радостно быть коровой:
большой, голубой, здоровой!
. . .
Едва лишь поднимет петух
затейливый свой гребешок,
корову выводит пастух
на сочный, зелёный лужок.
Корова себе на губе:
без друга живёт и врага.
В её безмятежной судьбе
смешны и нелепы рога.
От всяческих бедствий всегда
её ограждает пастух.
Жаль, Бог ему не дал хвоста –
сама отбивайся от мух.
Заманчиво: трав не косить,
а просто – ходить по траве
и стадную думку носить
в не тесной своей голове.
Бубенчиком гулким звени,
сбивая рогами росу…
Покуда пастух твой – в тени
говяжью жуёт колбасу.
* * *
Вот и я изрядно поседел.
По всему – недолго до конца…
Слава Богу, маму я имел.
Слава Богу, я имел отца.
И ещё, наверно, слава Богу,
что на ощупь выбирал дорогу,
часто натыкаясь лбом о стену,
припадая к женскому колену,
разбивая судьбы и тарелки,
полагая: те и эти – мелки.
Что-то пил и что пел с друзьями,
в небесах парил и ползал в яме.
Плыл по жизни не без увлеченья…
Не считаясь с волею теченья,
правил золотое ремесло.
А меня несло, несло, несло…
Вот и донесло до перестройки,
до идейно-массовой попойки,
до делёжки суши и морей,
и до беловежских егерей,
трёх богатырей – секретарей.
Никогда не думал, не гадал,
что чужое сало поедал:
Украина сало мне давала.
Латвия давала мне селёдку.
В кружку из уральского металла
мне Россия наливала водку.
Грузию обкрадывал нещадно:
пил «Боржоми» по утрам я жадно.
И ещё, конечно, пил вино…
Чьё? Не помню – было всё равно.
Никогда не думал, не гадал,
что когда на пищу налегал –
на суверенитеты посягал.
Вроде жил и вроде бы живу,
вроде не во сне, а наяву.
Не в чужом копаюсь огороде –
при своей стране и при народе.
Только – вроде, вроде, вроде, вроде…
От того и белый свет не мил,
и в толпе не разглядеть лица…
Слава Богу, маму схоронил,
слава Богу, схоронил отца.
КЛИЧ
Клич, по-своему красивый,
аж мурашки по спине:
«Бей жидов, спасай Россию!» -
прокатился по стране.
И бежит мой предок дальний
с подвернувшимся колом:
Как бы исподволь, случайно
«Бей!..» аукнулось и в нём.
Чтоб сегодня в самостийной
суверенной стороне:
«Чемодан – вокзал – Россия!» –
вдруг откликнулось во мне.
* * *
Поэты умирают на бумаге –
на белоснежной простыне листа.
Когда душа безмолвна и пуста,
но не хватает силы и отваги
с балкона сигануть или с моста.
Поставит неуверенную точку.
Сомнёт листы неловкою рукой.
- А кто я – спросит – собственно, такой?
Погладит сына, поцелует дочку.
И окунётся с головой в запой.
Когда придёт последнее похмелье,
перешагнёт порок свой, как порог.
И выпросит ещё с десяток строк
у вечности, лишённой вдохновенья,
но милостивой к тем,
чей вышел срок.
* * *
Застыв у краешка судьбы,
едва осилив смертный шок,
уже бодришься: - А ведь был
от гибели на волосок…
Молва взметнётся: - Как он смел!
И захлебнётся: - Как же так?
Ведь жизнью он играть посмел,
как будто жизнь ему – пустяк.
И у молвы на поводу
пойдёшь, не ведая куда.
Не принимая за беду
быстротекущие года.
Отныне – только тишь да гладь.
В затылок крайнему держись
и знай себе – тихонько гладь
по шерсти – гладенькую жизнь.
Ни огорчений нет, ни бед…
Но вот – последняя черта.
Жизнь сделана и ставок нет.
И за душою ни черта.
Хотя б какой-то добрый след,
а нет – какой-нибудь грешок…
Увы, промчалось столько лет
ото всего на волосок.
Замри, припомнив, как дышал
случайной женщине в висок,
и как панически бежал
ты – от любви на волосок.
Как посреди житейских бурь
ты только свой возок тянул.
Ни-ни! Не заплывал за буй,
хотя за ним твой друг тонул.
Нет, ты не пил сырой воды,
жизнь по рецепту принимал,
азарт карьерной чехарды
высокой страстью называл.
Умри от горя и стыда,
поняв суть истины простой:
страшнее смерти – пустота,
что вслед пришла за пустотой.
ВИТОК СПИРАЛИ
Двадцатый век… Спирали вечной
последний, может быть, виток
сомкнулся лопнувшим колечком,
кольнув пружинкою висок.
И с мыслью страшной наготове,
как с камнем тяжким на душе,
боюсь себя поймать на слове,
другими сказанном уже.
На эту правду ножевую
не думал я, что напорюсь.
Казалось: вот живу, живу я…
И никогда не наживусь!
Откуда же во мне тревога
такая, что по нервам зуд?
Ведь никогда не верил в Бога.
И вдруг – поверил в страшный суд.
Но мысль-соломинка подспудно
даёт спасительный совет:
всё человечество подсудно,
мне заодно держать ответ.
Я только малая частица,
песчинка в горлышке часов.
И бесполезно суетиться
и душу прятать на засов.
Мои грехи – лишь капля в море,
так стоит ли вести свой счёт,
когда – на счастье или горе –
вселенский предстоит расчёт?
И если мерить высшей мерой,
то ни к чему уже спешить
и душу скороспелой верой
к небесной тризне потрошить.
Рядиться божьею овечкой,
отыскивать дорогу в храм,
скрывать под фиговым словечком
свой вопиющий стыд и срам.
Молиться, падать на колени,
в глаза угодникам глядеть…
И знать, что не было уменья,
и никогда не будет впредь.
Что крест поставить на себе я
не фигурально не смогу.
И Богу свечку – не сумею,
и даже черту – кочергу…
Не проще ли и не честней ли
остаться тем, кем был всегда –
в атеистической купели,
где Н2О, а не вода?
И если что,
то, не лукавя,
с повинной головой идти…
не Авель я, но и не Каин…
Помилуй, Господи, прости!
ПОЕЗД
Качнулся поезд, тронулся состав,
очнулся задремавший полустанок.
И чей-то крик, от поезда отстав,
по насыпи скатился, как подранок.
И вновь покой улёгся на перрон,
как пёс буфетный – мордою на лапы.
И только злое карканье ворон
тревожило предчувствием расплаты.
И на помине не были легки
сметённые составом пассажиры.
И скомканный в перчатке взмах руки
валялся у вокзального сортира.
Как будто бы и не было его,
умчавшего людей в иные дали…
И в зале ожиданья ничего
и никого уже не ожидали.
ЛЕДИ-БАБЫ
Все бабы – леди,
все леди – бабы.
Тут середину искать не резон:
от Василисы Премудрой до жабы –
вот их извечный диапазон.
Зря ты хлопочешь, зря ты страдаешь,
горы златые красотке суля.
Шкурку лягушечью тайно сжигаешь,
кутаешь плечи её в соболя.
Царственный стан, лебединая шея,
поступь, достойная сказочных фей…
Но даже если сгубил ты кощея,
жаба – нет-нет – да проквакает в ней.
ДРУГУ
Давай с тобой присядем у стола.
Воспоминанья сверим, как часы.
И бросим на контрольные весы
свои грехи и добрые дела.
И если равновесье соблюли,
то значит – мы не в тягость для земли.
А это значит – травка зеленеет,
а это значит – солнышко блестит.
И небо голубями голубеет,
и пусть песком, но жизнь ещё в горсти.
Из цикла «От любви на волосок»
ТЕМА
Слепое окно вагона.
Попробуй не заскучай,
когда у попутчика – гонор,
у проводницы – чай
холодный…
Путь только начат.
Ещё двадцать три часа
попутчику что-то значить,
поглядывать искоса…
Газету прочту и брошу.
Уткнусь головой в стекло:
в окне разгляжу порошу,
в душе отыщу тепло.
И кто-то окликнет немо
меня из далёких дней…
Но быстро иссякнет тема
нескладной судьбы моей.
Я выйду в безлюдный тамбур,
где надписей кутерьма,
где сумму Вани и Тани
итожит Любовь сама.
И где двуугольник сердца
стрелою пронзён насквозь…
Захочется вспомнить детство,
поднять заржавелый гвоздь.
И сбрасывая со счёта
пустые года свои,
успеть нацарапать что-то
банальное – о любви…
* * *
Я люблю тебя вовремя,
поздно люблю и заранее.
И костёр разводя,
и ведя протокол на открытом партийном собрании, -
я люблю тебя.
В пересмех, в переплач,
в переснег, в передождь,
в передрязги любые –
я люблю твои волосы,
губы
и тени у глаз голубые.
До смертельной тоски,
до доски гробовой,
до стыда и позора,
на зелёный, на жёлтый, на красный цвета светофора –
я люблю тебя!
* * *
Глубокое дерево, как водоём,
в котором вода зелена.
И мы отражаемся в нём вдвоём
до солнца, до птиц, до дна.
Но солнце уйдёт. Но птицы умчатся.
И тьма замутит водоём.
Будем ли мы тогда отражаться?
Останемся ли вдвоём?
Я голову поднял. Я мысли отбросил.
И вдруг, желтизною слепя,
меня осенила внезапная осень…
И – обмер.
И – обнял тебя.
* * *
Порешили мы нашу любовь извести:
сколько было потрачено
дёгтя чёрного, белой извести –
пережгли любовь, перепачкали.
Торговали её, бесценную
за двугривенный… Не купили.
Убивали её прицельно:
попадали… Да не убили.
И глядим мы, друг друга мучая,
на любовь свою… Жить не хочется!
- Ну, чего ж ты такая живучая,
ну, когда ж ты, проклятая, кончишься?!
А она в ответ – ни полслова,
а она в ответ – ни ползвука,
удивляясь себе: - Вот так штука:
я жива ещё… Повезло вам!
* * *
Ушла…
Не отравился и не запил.
Лишь двери отворил,
лишь душу запер.
Входили в эти двери, выходили…
Входили – выходили: наследили.
Вернулась.
Улыбнулась: - Я вернулась.
В плечо глазами мокрыми уткнулась,
любимая, единственная, та!
Отчистила, отдраила, отмыла.
Дверь заперла и душу отворила.
Да только вот беда – душа пуста:
ни Бога в ней, ни чёрта…
Ни черта!
* * *
Светлая тень луны.
Льются слова – льюны.
Вьются и вьют вьюны
гнёзда для тишины.
Брошены на часы
лёгкие «нет» и «да».
Брошены на часы,
брошены на года.
Вечен, как плеск ручья,
с блеском скрывая глубь,
вечер бежит, журча
словом, слетевшим с губ.
Из цикла «Дребезги»
ПРОЛОГ В СТИЛЕ НЕГЛУБОКОГО РЕТРО
С поэтом можешь ты не пить,
но с гражданином пить обязан!
. . .
Павильон повелевает:
пивная пена через край.
Я занял очередь. Я – край:
на мне кончаются желанья.
Желанье воблу перегнуть,
желанье подмигнуть соседу
и задушевную беседу
на пару кружек затянуть.
Желанье долгого жеванья,
желанье жадного питья,
и забытья, и забытья –
неутолимое желанье.
Народ, как должно
в день получки,
шурша купюрною бумагой,
наверняка дойдёт до ручки
бокала с драгоценной влагой.
Народ объят самосознаньем,
он не безмолвствует, народ,
наяривает на баяне,
и пьёт,
и вытирает рот…
- Произносить не станем тоста.
Какая разница – за что?
Давай с тобою выпьем просто
за то, чтоб было бы на что…
Ты, говоришь, большой начальник.
Тогда командуй – наливай!
И не пыхти, как будто чайник,
нальёшь – тогда и заливай.
Какой восторг при жалкой мине!
Перед стаканом все равны.
А корки в красном дерматине
засунь-ка ты себе
в штаны.
Мне наплевать, что я из этих,
а ты – из тех, что на коне.
Не в кабинете, а в буфете:
тут демократия в цене.
Тут алкаши любого сорта –
поэты, грузчики, бичи…
Заходит даже мастер спорта!
Ты пей, начальник, да молчи.
И пьёт начальник по указке,
и без указки – тоже пьёт.
И по усам течет, как в сказке…
Но тут же попадает в рот.
В грудной подрёмывает клети
душа,
хлебнувшая «ерша»…
И всё бело
на чёрном свете,
и жизнь – смертельно
хороша!
ПИТЬ ИЛИ НЕ ПИТЬ?
Проснуться в прокуренной комнате,
на ощупь к окну подойти
и лёгкую пыль подоконника
смести
и в горсти
унести.
Заправить кровать одноместную,
обиженно хлопнуть дверьми,
спуститься заплёванной лестницей
в сияющий утренний мир.
И, выйдя с последнего козыря,
как будто кому-то назло,
дойти до ближайшего озера,
взять лодку и сесть за весло…
Всё дальше и дальше от берега,
где лестница, дверь и кровать…
Обкатит волною истерика,
что берег не миновать.
Вернуться – опять же – по лестнице…
В своём одиноком жилье
с весёленькой мыслью «повеситься» -
отыскивать галстук в белье.
Отыскивать, зная заранее,
что галстука попросту нет,
что эти пустые старания –
обман, лицемерие, бред…
В расчёте на дутого зрителя,
ломая комедь о конце,
сыграть палача и спасителя,
и жертву – в едином лице.
Ворочая пьяными зенками,
себя принимая всерьёз,
состроить гримасу у зеркала,
задать тривиальный вопрос…
Конечно же – быть! Разумеется…
Конечно же – пить, мужики!
И мука в душе перемелется
до серой и лёгкой муки.
* * *
Я квас любил…
Но водка мне дороже.
Я чувство к ней особое совсем
Питаю…
И поэтому, быть может,
я не хочу мешать её ни с чем.
Я квас любил…
Но бочку без сомненья
я отдал бы за два пивных глотка.
И потому – особенно с похмелья –
не дай нам Бог закрытого ларька.
САМОУПИЙСТВО
Это просто,
как – простынь,
как спинка кровати, как «хватит!».
Не пеняй на туман,
опьяненьем ума не кичись.
Как сказал математик –
один молодой маразматик:
- Это просто, как жизнь минус жизнь.
Вот и выдался повод
устроить большую попойку.
Мелочиться не станем –
дотянемся до коньяка.
Посему загляни
ты к усопшему Юрке под койку:
там пустая посуда окажется наверняка.
Он не будет в обиде,
поскольку был щедрой натурой,
и деньгами сорил, если вдруг появлялись они.
Похмелялся шампанским,
бывало, что и «политурой»,
разноцветно транжиря
свои черно-белые дни.
Ну, да ладно о нём.
Выгребай-ка порожнюю тару!
Сверим наши запросы
по звону монет и стекла.
И расстроим себя.
И пусть Славка настроит гитару,
чтоб душа до последней слезинки хмельной истекла.
И по кругу стихи:
и Москву, и январскую вьюгу,
и надежды свои,
и осколки разбитой мечты,
и граненый стакан, и случайную чью-то подругу –
всё по кругу, по кругу…
До горечи, до тошноты.
ГАЛЛЮЦИНАЦИИ
Не до чёртиков чёрных,
не до белых мышей –
я допился до рая
с тобой в шалаше.
В непробудном похмелье
и горячем бреду –
я купаюсь с тобой
в родниковом пруду.
В полицейском участке
на кровавом полу –
я тебя обнимаю
в сладострастном пылу.
Пропиваясь до нитки,
затерялся в долгах –
а ты ходишь царицей
в соболях, в жемчугах.
Сквозь блевотину мата,
различимы едва,
но доносятся всё же
ах, какие слова!
И последнее слово
продавлю сквозь петлю –
ты его не услышишь…
А я слышу: «Люблю».
ДРЕБЕДЕНЬ
* * *
Отсидела сорока
на ветке
два срока.
Улетела сорока – далёко, далёко…
Там ни веток,
ни клеток –
сплошной детский садик!
Там ее никогда
и никто
не посадит!
* * *
Бессонница крыльями
машет в окне.
Не спится,
не спится…
Не спиться бы мне.
* * *
Прокричало вороньё:
- Всё враньё!
Журавли наперебой:
- Бог с тобой!
Листья жёлтые с ветвей:
- Пожалей!
А Иисус Христос с креста:
- Суета…
Мне не сладить с вороньём
и враньём.
Листья пали и вдали
журавли.
А Иисус Христос с креста
взял да слез.
А Иисус Христос воскрес…
Суета!
* * *
Как-то Федя
съел медведя.
Съел, так съел –
чего ж теперь?..
В жизни
(знает даже Федя)
не бывает без потерь.
* * *
Словно дерево
вырос день.
Прожил дерево –
нажил пень.
На пеньке сижу –
посижу…
Завтра новый день
посажу.
* * *
Бездарно прожив жизнь свою,
я умер, наконец.
И не курю теперь, не пью,
не бью ничьих сердец.
МИНИАТЮРЫ
Затерялось в лесу озерцо,
словно чье-то в толпе лицо.
И кусочек неба над ним
озерцо считало своим.
Неглубокое, заурядное,
непригодное для весла…
А туда же – в небо высокое!
Отражает полет сокола:
каждой капелькой –
два крыла!
* * *
Не миную: раскину руки,
упаду на глазах у неба,
и огромною синей птицей
надо мною оно забьётся.
Буду я лежать неподвижно
на земле, где я жил когда-то,
и обильно осыплет листья
побелевший в горе каштан.
А последнее, что услышу,
будет шум – это, словно птицы,
Надо мною заломят крылья
недопетые песни мои.
* * *
Черная молния
птиц улетающих,
тающих в дымке…
Ты слово молвила,
слово холодное,
слово подобное льдинке.
Листьями с крыш
посыпались голуби,
словно сугробы стыли дома…
И показалось,
что будет долгою,
будет вечной зима.
ЭХО
Реки пахнут дождем
и влюбленными птицами.
Как глаза у собак –
берега и теплы, и влажны.
Только выпадет снег,
только выпадет снег белолицый,
только реки застынут,
застынут слова до весны.
Невозможно представить,
что все это может случиться,
что в твоих волосах
догорит пожелтевшее лето.
Реки пахнут дождем
и влюбленными птицами…
Даже эхо замолкнет,
морозом убитое эхо.
ОБИДА
Я вдруг у себя обнаружил
огромный за пазухой камень.
Откуда? – сковал меня ужас.
Теперь и не вспомню даже…
И сильно, двумя руками
я камень забросил подальше
в кусты… А оттуда птица
с крылом перебитым взлетела,
и так на меня поглядела!..
Что понял я – глупо виниться,
что сделал я черное дело,
что вовсе не зря говорится:
обиду таить не годится.
* * *
День подошел обычный,
солнце дарил и тень…
Только я многое вычеркнул
в этот обычный день.
Сердце не билось в панике
и не дрожала рука.
Памятью,
памятью,
памятью
бредили облака…
* * *
Когда-нибудь
настанет мой черёд,
и это будет самой звездной ночью…
Но ни одна звезда не упадёт,
никто со мною вместе не умрёт,
и я покину землю в одиночку.
Живёхонькие,
вставши поутру,
не ставьте памятник –
поставьте свечку в храме…
Так я решил.
Иначе не умру.
Иначе – умирайте сами!
|
ТВЕРЬ
РОССИЯ
|
| |
Об авторе:
Чудин Виктор Андреевич. Род. 30 июня 1948 года в Кишинёве. Служил в
СА, окончил дневное отделение Литературного института им. Горького
(семинар Льва Ошанина, год выпуска 1976). Участник VI Всесоюзного
совещания молодых писателей в Москве: был ответственным секретарём
семинара, которым руководили Михаил Луконин, Евгений Евтушенко, Марк
Соболь и Владимир Цыбин.
С 1976 по 1996 годы работал в русскоязычном
журнале «Кодры. Молдова литературная», последние шесть лет –
заместителем главного редактора. Затем заведовал отделом культуры в
газете «Независимая Молдова» и был заместителем главного редактора в
газете «Патрия тынэрэ» (русский вариант «Родина молодая»). В декабре
1999 года переехал на постоянное жительство в Россию. В Твери работал в
газете «Тверская жизнь» с июня 2000-го по июль 2005-го года (заведующим
отделом культуры и редакционно-издательским отделом). С июля 2005-го по
настоящее время – главный редактор газеты «Горожанин».
Виктор Чудин –
автор более двадцати книг стихов, прозы, публицистики, художественных
переводов, а также пяти оригинальных пьес и многих инсценировок. В 1981
году был принят в Союз писателей СССР, член Союза писателей и Союза
театральных деятелей России.
Первое стихотворение «Снежная королева»
опубликовано весной 1966 года в газете «Молодёжь Молдавии». Первая
книга стихов «Глубокое дерево» вышла в 1978 году (Кишинёв, Литература
артистикэ).
Другие оригинальные произведения автора:
«От любви на волосок» (Кишинёв, Литература артистикэ, 1990);
«Искали белую ворону» (Кишинёв, Hyperion, 1991);
«Тивитёнок», (Кишинёв, Универсул,1993);
«Дребезги» (Кишинёв, Универсул,1995);
«Имена» (Тверь, ИД «Тверская жизнь», 2003).
Переводы поэтических сборников:
Емилиан Буков – «Утренний человек» (Москва, Советский писатель, 1984);
Петря Крученюк – «Хлеб наш насущный» (Москва, Советский писатель, 1985);
Виктор
Телеукэ – «Голуби под дождём» (Москва, Советский писатель, 1987) и
«Попытка не умереть» (Кишинёв, Литература артистикэ, 1987).
Кроме
того, книги и отдельные произведения Василе Романчука, Николая Бабоглу,
Петру Дудника, Мины Кёся, Лео Ботнару, Николая Дабижи, Диониса
Танасоглу, Иона Мынэскуртэ, Николая Виеру, а также других молдавских и
гагаузских писателей.
Пьесы: «Волшебные превращения» (1976), «В
стране лжецов» (1978), «Земля на ладони» (1980), «Тивитёнок» (1984), «У
разбитого корыта» (1996) – все шли в Кишинёве, на сцене театра
«Ликурич». В Тверском ТЮЗе режиссером Марком Кларисовым было поставлено
несколько музыкальных спектаклей по инсценировкам и стихам Виктора
Чудина.
|
|
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 0 Просмотров: 1243
Метки: виктор чудин |
