СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | ИГОРЬ ЛУКШТ
447 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','2127')">Сообщить о спаме
| |
ИГОРЬ ЛУКШТ
СТИХИ
|
   |
| |
ВХОДИ, ДИТЯ
Стасе
Июль,
узорны золотые полотенца
в лиловой стыни липовой аллеи,
где влажно дышит скошенное сенце,
и нежный лик сквозь листья розовеет
в библейском ожидании младенца.
Свободные одежды легковесны,
и ветрены, как сон полынно-крылый,
качается на волнах летних лестниц
кораблик мой с Божественной посылкой,
плывущий по бульварам старой Пресни.
Крутых бортов обвод виолончельный
скрывает лик небесного посланца,
столь зыбок в животворной колыбели,
в скорлупках тонких, цвета померанца,
его сердечка лепет акварельный.
Дитя, дитя! В пелёнах кайнозоя,
во снах янтарных спишь в дремотных водах:
сквозишь в межтравье древней стрекозою,
шуршишь змеиной шкуркой слюдяною,
зрачок багришь румянцами восходов.
Где за волной волна легко качает
кайму материков новорождённых -
в предчувствии любови ли, печалей -
о, кроха, ангел, нежно сотворённый
прохладными осенними ночами,
к вершине Homo путь свой направляешь,
спешишь, тревожа девственные кущи
и долы ископаемого рая...
Из минувших времён ко дням грядущим
улыбчивая весточка живая...
Готово всё: огонь, вода и трубы, -
он ждёт тебя, наш век несовершенный -
то нежно-горлый, то кроваво-грубый...
Но птаха-жизнь? О, ты её возлюбишь -
шутя ль, скорбя...Любимицей вселенской
под звёздные стропила Ойкумены
войди, Дитя!
ДАНИЛОВСКИЙ РЫНОК
Причудливым мокрым жуком
Даниловский рынок под ливнем.
Вода пеленой многогривой
вскипает на чёрных изгибах
и моет громадный шелом.
Хитиновый тёмный покров,
весь в шрамах взбугрений и впадин,
не дрогнув под натиском градин,
сурово стоит в ливнепаде,
подняв полукружья горбов.
Но плещет каскадами брызг
вода и бормочет бурливо,
грохочет в бортах водосливов,
свисает хрусталью извивов
с карнизов и рушится вниз -
на банки, бидоны, горшки...
И в каплях сверкающей пыли
букеты пионов и лилий
как розово-красные крылья
отряхивают лепестки
КАРЛ
(Фантазия в ритме танго)
Сверкая свежевыбритой щекой,
Карл причесал редеющие пряди,
морщины неизбежные разгладил,
рождённые надбровною дугой:
"Как время пробегает, боже мой..."
Ещё вчера за выскобленной партой
себя он числил храбрым Бонапартом,
сомнамбулой в ночи бродил по картам
и жёг свечу над книжною строкой.
Тернист наш путь до маршальских чинов...
И, вскорости, военные успехи
ему прискучили, ведь новые утехи
ему сулили дети столяров,
искусников больших и мастеров.
Шкафов резных он будет Страдивари,
Гварнери пуфиков и кожаных диванов,
носить цилиндр, визитку, портсигары,
иметь свой дом и серых рысаков -
всё будет так...Он выстриг пух волос
из раковин ушей, слегка торчащих,
в зеркальный пласт метнул зрачком косящим,
поймав его клинок сквозь пену роз.
Стоящий в вазе с вензелем из лоз
букет, хоть небольшой, но выбирал
его он на бульваре привокзальном.
Болтал с цветочницами, прятался от шквальных
струй дождевых - сезон цветов и гроз -
листвой залюбовался кружевной.
Горящий между розовым и алым,
пахучий шар цветов предназначал он
в отделе шляпном говорунье той
с пшеничною порхающей косой.
Пора-пора уже остепенится.
Есть мастерская: мебель громоздится,
там пахнет клеем, лаком, вереницей
столы и стулья, шпон над головой,
картон, лекала, славный инструмент:
лежат фуганки, выборки, стамески...
Сказать без ложной скромности - известный
столяр он в околотке - комплимент
ему отвесил будущий клиент,
ценою низкой шкафа окрылённый.
"А сына назову Наполеоном.
Быть может новоявленным Бурбоном
он станет, покоряя континент.
Что ж внук? Дитя военного шатра
пусть пожинает бронзовые лавры.
А правнуки - банкиры, бакалавры,
художники, поэты, доктора..."
Эй, Карл, еще не сделана игра!
"Ну, да". Поправит шейный свой платок,
прошелестит букетом в коридоре
и притворит оливковую дверь,
ведущую в квартиру со двора.
К МУЗЕ
...туникошуршащая приходит к нам и, не застав
нерадивых за трудами, отлетает прочь...
Ещё тепло твоей руки хранил уют угрюмый мой,
ещё в луче кружился прах, взметённый легкою стопой,
ещё светился янтарем горячий чай сквозь грань стекла...
Росой, смолой, водой живой любовь сквозь душу протекла.
Небрежный стула поворот, печенья ломтик на столе -
всё отмечало для меня твой след мгновенный на земле
и наполняло январи студёной памяти моей
капелью, хрупким серебром, бессонницей апрельских дней.
Дарила песнею сверчка мой быт земной, мастеровой,
мир влажных глин, камней, листов - зелёный, белый, охряной,
куда лохматые коты вперяют взор сквозь пыль стекла...
Но время стрелки развело, и встреча не произошла.
Ты посетила этот кров. Мой дом счастливо сохранил
доверчивую нежность плеч, улыбки тайну, трепет крыл.
И лик любимый проступал, чем время дале, тем ясней
сквозь мел нетронутых листов, сквозь бурый скол седых камней.
БЕТОНОМЕШАЛКА
Как сонно тянет лебеда
линялый лист сквозь щебень серый,
в песчаной груде из карьера
сверкает иглами слюда,
в смоле, как в каплях янтаря,
опалубки. Так нежно пахнет
еловым тёсом, ведра чахнут,
цементной дымкою куря.
А надо всем горой встаёт
кормилицы пузатой тело,
круженьем, песнею и делом
нас к трудолюбию зовет.
Благословенная бадья!
Твое грохочущее чрево
в овал зияющего зева
не раз поил водою я.
Мелела местная река,
в горячем пекле плыли дали...
Мы хрусткий щебень засыпали
в твои помятые бока.
Песок-сырец вослед шуршал,
цемент дымился тучей сизой,
как пыль времён, мучным карнизом
На лбы и брови оседал.
Эй, мельники!
А между тем, июль с косой
гулял по солнечным полянам,
и запах трав густой и пряный
качался брагой чумовой.
Но рельса звон! Отёрши пот,
стальная мамка сбор трубила,
бетонной "кашею" кормила
вкруг ожидающий народ.
Тогда лопат больших совки
сходились накрест на металле
и с лязгом "кашу" раздавали
в носилки, вёдра и лотки.
По трапам с ношею, бегом
копчёные, как воблы, спины
качали грубые мужчины,
кляня и трап, и мать его.
И важно ухался бетон,
и растекался по каньонам,
чтоб стать узорочьем гранёным,
согласно замыслу сторон.
И так - до сумерек густых:
мешалки голос хрипловатый
да плеск, да звяканье лопаты.
И так - до сумерек густых...
ДВА ПОСВЯЩЕНИЯ МАРИИ
Элегия
Мать выбелит холсты
и станет устилать
булыжником подбитую дорогу,
чтобы Марии с отчего порога
стопою узкою и нежной
сойти легко и безмятежно,
и будет верить,
что холстов надолго хватит.
Но путь далёк. И никогда
дорога не устанет
ощеривать остроугольный камень,
щебёнкой скрежетать, рубить овраги.
Зальёт дождями, снегом заметёт,
посыплет пухом, пылью...
Холсты лежат,
и мать рукою машет,
и парусником на холстах -
Мария.
Сонет
И это ль милосердие, Мадонна, -
стопою попирать склонённую главу?
Не пророню ни жалобы, ни стона,
к пощаде и любви не призову.
Век на закат. Кровавые сезоны.
И брата брат, как сорную траву,
влечёт под серп - отзвучье дел зазорных,
увечных лет долгохрипящий звук.
Бунты и смерть. Свирепые народы...
Марии лик над мглою непогоды,
печаль и свет на горестном челе,
склонившемся в заботе горней...
И, как не спать цветам подножий горных,
так ранам нелюбви твоей алеть.
НЕСЕРЬЁЗНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ
"Ах, оставьте меня у себя
пустяковиной, нэцкэ, капризом..."
Я носить Ваши светлые ризы
обязуюсь до судного дня
"Взгромоздите меня на рояль
метрономом счастливой минуты..."
В час свирепых раздоров и смуты
к алтарю Вам идти без меня ль?
В чресполосицах бед и любви -
лишь бы с Вами, средь ада и рая
той земли, где могил не считают,
где восходят цветы на крови.
ЛЕСА В НАХАБИНО
1.
В валторны дунет осень. Тело бросить
на топчаны закатных поездов,
сомкнуть колени, лбы приплюснуть к стёклам,
к слюде задымленной оконца. Цедит солнце
сквозь сито сосен сливовый сироп,
ах, в алых каплях шаль твоя намокла...
Поблёкших красок жаль - закат угас,
фольгой свинцовой проскрежещут небосклоны.
Нахабино. Войдем в леса, где кроны
безмолвием и хладом встретят нас.
2.
В воронке мглы осенний лист кружит
над розовым, над рдяно-золотым
столпом неслышного огня,
пугая тьму, замшелые кряжи
скрипят. Оцепит сизый дым
шарфами зыбкий березняк.
Октябрь студит лёгкую главу,
ветвь зацвела - кровавится ладонь,
золу и древо держит на плаву
в лиловых шёпотах огонь.
Каких вершин касается душа...
Лети, лети, голубица, сестрица,
грусти и плачь под сводом хвойных царств,
что жизнь дарована, горька и хороша,
что женщина, которая нам снится,
сквозь марево костра глядит на нас.
Не пощадит. Свободна и легка,
сотрёт сомненья с розового лика,
с бестрепетностью варварского мифа
нить оборвёт любимая рука.
3.
Костёр погас. Ночь шествует в лесах,
за бороды влача тумана клочья,
мы - души леса. Осязаем звук,
и нас глухие кликнут голоса -
сова ли стонет, леший ли морочит -
туда, туда... Развилинами рук
уткнутся в глади стылого бетона,
ослепит пересверк прожекторов,
врата распахнуты - полуночная зона,
реликты вышек. Гулкий кашель псов.
Каких времён пропела тетива
нелепый призрак тризну ли пророчит
чей пепел нам глаза запорошил
иль не отплакала последняя вдова
на верфях ночи точит мёртвый кормчий
штыки охранок в лиственной глуши
но для того ль солёная земля
в любви и муках сына родила
и не спала и простирала ветвь над сонным
чтоб возвести на тёмный крючень зоны
Ночной фантом, сверкающая дыба,
колючий град, кандальная страна...
Сравни творцов! Дремучие стихии,
листы, трава, зверьё - из той же зыби
золототканой, что и ржавая струна,
и над кайлом согнувшиеся выи.
Но тихо все. Гостей не привечают.
Угрюмо стыл безжизненный дворец.
Ни Пастыря, ни Волка, ни овец -
глаголь скрипит, да псы далёко лают.
4.
Как прянет в ночь цыганскую зверёк,
как заколотится взлетающая птица,
мы рвёмся прочь. Нам лбы целует мрак,
нам воды студят ноги чрез сапог.
Звенит, звенит болотная водица,
и к воле направляем каждый шаг.
Леса осенние, прощайте.
Ждать недолго
последнего вагона перестук,
в него войдём. Утеряна заколка,
венец возденешь тонко-нежных рук,
лицо опустишь в стынь оконной рамы.
В расшатанных пространствах бытия
звезда по небу катится за нами,
летим во тьме и гуле: ты и я.
ФЕНИКС
Полумрак - полусвет...
В тишине мастерской только уличный гвалт детворы,
редко скрипнет в полу полустёртая старая плаха.
На окне сухоцвет
зноем крымской степи, чабрецом и лавандою пахнет,
да сурово станки мои ждут окончанья великой хандры.
Творче солнечный мой,
здесь над глиной густой, чуть дыша, замирает душа,
всё глядит сквозь пласты, всё твердит о неявленной сути.
Глина ждёт под плевой,
но закон её форм ускользает подвижною ртутью
сквозь ладони мои, простотою своей ворожа.
Этот тайный закон,
этот вечный мотив ведом камню и зверю в горах,
рыбе в синих озёрах и древу седому, и небу,
в шорох трав он вплетён...
Обрету ли его в ремесле каждодневном и хлебе,
тихим по-во-ды-рём на лис-тах, на кам-нях, в письменах.
Ждут мои стеллажи
и круги поворотные - скрипа, движения ждут,
стынут жала стамес, дремлют стеки и плоть пластилина.
Не торопят в тиши
мои чада родные - из бронзы, из гипса, из глины -
терпеливо душе
возродиться из пепла дают.
Над разлукой глухой
и раздраем времён, над страстями великих систем
опалённые крылья
из дымной золы простирает...
Белый свод мастерской
в небеса растворён -
там,
немые уста отверзая,
феникс светлый летит
над уныньем
и небытием
РОДНИК
Как долго-долго время длится...
И губы, как кора грубы,
покрылись солью и напиться
уже не просят у судьбы.
Вокруг всё глина да каменья,
да горьких трав покров седой,
и сколы стёрты на ступенях
к прозрачной струйке ледяной.
Давно дожди не орошали
морщин иссушенной земли,
и вкус смиренья и печали
в дрожащем воздухе разлит.
Людей недвижные фигуры
с кувшинами у босых ног
мудры и медленны, как суры,
и терпеливы, как песок.
По жёлобу вода струится
сквозь зной и пыль, и недород.
И жизнь в глазах на смуглых лицах,
как время, медленно течёт.
ПЛАТАН
Таинственный ход облаков
громадой зелёной тревожа,
тяжёлую ношу рогов
неся терпеливо, как вол,
платан на ладонях ветров
качает мониста серёжек,
сквозь звёздные толщи листов
вздымает реликтовый ствол.
Так медленно тянется вверх
с узором из охристых пятен
и матовой серой корой
могучая гладкая плоть,
как будто дракона поверг
Георгий в разрушенном граде,
рассёк и поднял над золой
огромный змеиный ломоть...
Скрипучий небесный фрегат
в дыму золотисто-зелёном
бросает кресты якорей
в тенистую сонную стынь...
Седые века шелестят
под сводом раскидистой кроны,
и время стекает с ветвей,
и время стекает с ветвей...
ИУДИФЬ
Скоро утренняя стража. Блёкнет свод,
спит долина у подножья Ветилуи,
ветер травы целомудренно целует,
да цикада одинокая речёт.
В бледном небе проступил, седобород,
горный кряж, хранящий мету меловую
древних вод.
Сердце бьётся! Ускоряет шаг стопа
к стенам крепости, где каменные башни
смотрят в небо, обречённо и бесстрашно
на навершии скалистого горба.
В угасанье звёзд и тонкого серпа,
в их молчании суровом - скорбь и жажда.
И мольба!
Там, в степи, простор до края полонив,
мириадами дымов колебля землю,
войско тёмное сынов Асура дремлет.
Их костры горят в ночи, как головни,
как светильники войны на пепле нив,
для полей и гор, и тварей - злое время
возвестив.
"Кровь детей на лезвиях своих мечей,
вы, несущие в карающих походах,
не боящиеся мщения Господня, -
жёсткосердные мужи, чья плоть грубей
скола камня, аравийский суховей
дышит смрадом на безлюдии холодном
крепостей,
что лежат под ассирийскою пятой.
Разорённых алтарей зола и пустынь,
тел поверженных поля, речные русла
с неподвижною водою кровяной,
матерей осиротелых горький вой
в пыльном мареве, и рабства призрак тусклый
над судьбой -
вот удел непокорившихся земель,
смерть, полон ли - выбор скудно-невеликий...
Псы войны! По слову вашего владыки,
жизни светлой драгоценная кудель,
где молитва, песнь и хлеб, и колыбель,
оборвётся посечённой повиликой
неужель?!
Пожинайте! Вы виной, что наша речь,
робость, нежность, смех, потупленные взоры -
только полог хитротканный и узорный,
укрывающий от вас Господень меч...
Нашу ненависть сумевшие возжечь,
будьте прокляты! В бесславье и позоре
вам полечь!"...
Пред вратами Ветилуи, посреди
истомлённого осадою народа,
ветер волосы чужого полководца,
словно ком, в пыли дорожной ворошит.
И клинком горит, с дрожанием в груди,
дочь Мерарии, рождённая свободной,
Иудифь...
ПОСЫЛЬНЫЙ
Приходит срок.
В глухой тиши краснеет барбарис,
в дождях косых плывут архипелаги
шуршащие листвы золотожильной.
Подрагивает зябко бурый лист,
покорно принимая капли влаги,
и, отрясая матовые крылья,
вдыхает хладный воздух, сыр и сиз.
Приходит срок.
Намокших веток тяжкий свис
листве сулит большие передряги.
Пылает горн лесной медеплавильни,
во влажной пелене дождливых риз
струится медь узорная в овраги,
и дерева над буднями и былью
вершат обряды поминальных тризн.
Приходит срок.
Черёд листу срываться вниз,
легко чертить по воздуху зигзаги
и пасть в траву, и становиться пылью...
Закат на серых тучах кровянист,
необозрим простор. Осенней саги
звучат рога...И крохотный посыльный
тебя зовёт, раскос и серебрист.
ХОЛОДНЫЙ ДОЖДЬ
Холодный дождь. Лохмотья сизых туч.
Намокших крон янтарное свеченье,
каштанов узкогрудая листва
роняет зёрна в серое забвенье.
Сочится свет с вершин небесных круч
на дерева.
Кривые колченогие скамьи
узор тату и старости изрезал,
устало мокнут, горбы громоздя,
скрипит в суставах рыжее железо.
К ним зябко жмутся сонные репьи
в слезах дождя.
Асфальт седой изломами сквозит,
бугрист, как глина озера сухого.
Во тьме ворочаются корни под землёй,
борения подземных осьминогов
коробят мшистый пласт, и он морщит
смурной волной,
влача покров - листвы слоистый пух,
плетенья трав. Возносятся под кроны
суровые тяжёлые стволы.
Угрюмо в сучьях ссорятся вороны.
Картавый гомон их тревожит слух
и хлопья мглы.
Осины с горькой жалобой кружком
судачат о морозах предстоящих.
Так низко-низко серый полог туч
плывёт над тишиной остывшей чащи.
Лишь к вечеру мелькнёт косым огнём
закатный луч.
КРЕСЛО В МАСТЕРСКОЙ
Там, где решительно секутся две стены
узорной плоскостью забрызганного пола,
в углу свободном, чуть освещено,
царит сквозным ажуром Ваше кресло.
Четыре тоненькие ножки врастопырку
взирают с изумлением в пространство,
которого серебряный кисель
черпает подлокотников рокайль.
Из крана - "Бульк"!
Капризницею кошкой
свободная, как ветер, драпировка
к вощёному сидению прильнула
и вспоминает о сосуде драгоценном,
что облекала прежде... Снова - "Бульк"!
Средь глыб и глин, взывающих каркасов,
богов из гипса - креслу вечно снится
забавный клип об амфоре с ногами
и русою косицей.
КВАДРОКРЫЛЫЙ
Руки не затворю
и перьев не сгребу в горсти,
голуба крылая, свисти себе, свисти
и прочь под куполы лесов
легчайшим сном, треща крылом,
лети!
Литым кронштейном ногу перекинув
вокруг колонны другой ноги
и глыбу торса в контрапункте
сдвинув,
и подперев
шарнирным механизмом локтевым,
стою себе структурой
в лесопарке
среди хвощей
стволов и незабудок,
притянутый к поверхности земной
в сто тысяч жил земного притяженья.
Стою себе и думаю:
"А что ли
и нам вослед за птахой этой шустрой?
Но гравитации закон? -
Пренебрегу.
Ножовочных полотен изведу -
не перечесть.
Я изгрызу связующие нити с землицею
и в кузне золотой
из матюгов, фанеры, шестерёнок
построю квадрокрылый махолёт,
и устремлюся, хлопая крылами".
Теперь мы вместе в гордом поднебесье
парим!
Ты, капля крови в пуховом мешочке,
сверкаешь искрой голубой,
и я своим мотором сотрясаю - о, Дедал! -
"Трик-трак, трик-трак", - воздушный тракт.
Но если вдруг, что может стать,
на фюзеляж ты мой фанерный
опустишь вольные крыла -
руки не затворю
и перьев не сомну в горсти.
Пичуга синекрылая,
лети!
НАТЮРМОРТ В КРАСНО-ЗЕЛЁНЫХ ТОНАХ
Полыхая гроздью крупных маков,
ворохом осеннего букета,
на фарфорной сини стынут раки
в мареве оранжевого света -
отмелей речных свободолюбцы,
грозное знаменье мятежа.
Рачьих тел кровавые трезубцы,
как распятья древние, лежат.
В центре груды рачий исполин,
гофры шейки крашены в кармин,
ощетинен сонмами шипов
в латы кован, груб он и пунцов.
Шалый ус, как сабля на ветру -
лишь достойных в казаки берут.
Но под козырьком надбровных дуг
проступил негаданный испуг
в виде чёрных трепетных горошин -
разум кипятками припорошен
у его разбойничьей ватаги.
Как сражались зло у амбразур!
А теперь, одетые в пурпур,
нежат брюшки, сонные салаки,
лишь тюльпаны панцирей цветут
в многочленье венчиков из ножек...
Ты пришел покой их потревожить?
Кто ты, путник, как тебя зовут?
Что ты хочешь: знать ли, человек,
рачьих лап шарнирное устройство,
иль "зелёный" ты, и беспокойство
вызывает их короткий век?
Или пива нежного бокал
ты к полудню жаркому взалкал
и разор хитиновых покровов
бедных раков совершить готов ты?
Светятся краплачные хвосты -
бархатные бабочки ночные,
раки спят в сиянье наготы.
Замер мир. Безмолвствуют стихии.
У ОКНА
Небо, полное ворон,
старый двор, дома в обнимку,
льдышка солнца в тусклой дымке
в паутине чёрных крон,
бесконечной пеленой
снег в пространствах поднебесных...
Дальний звон в тиши воскресной
над вселенской белизной.
Трепет крыльев, льдистый свет,
тени длинные колышет
ветер, пух слетает с крыши -
на стекле морозный след.
С простодушьем чудаков
жадно тянутся наружу
в колкие объятья стужи
листья комнатных цветов.
Мёд стеклянным паучком
растекается по каше,
сумасшедший заяц пляшет
в чёрном кофе с молоком.
ДОРОГА НА ЯРОСЛАВЛЬ
В метельной мути древняя земля,
укрытая лавинами печали,
пластами леденеющих перин,
во снах блаженных спящие поля
с бегущими белёсыми смерчами,
где избы, как сомнамбулы, качают
дымком седин.
Под вьюгою склоняя древеса,
кресты столбов с куделью бесконечной
влекутся вдоль обочин ледяных
сквозь белые безлюдные леса,
сиротство стужи пьют в тоске извечной,
погребены в сугробах млечной гречи
и тишины.
Не го - мо - ни! В слезах ли, немоте -
пригубь печаль и стынь цикуты белой
сквозь льдистую проталину стекла...
Метёт, метёт на вепревой версте,
бараночным серьёзным занят делом,
водитель со щекой орозовелой,
что так кругла,
ворча, дорогу взором ворожит,
спина ковшом, и где-то под Ершовым
откроет дверь замёрзшую... Легка,
впорхнёт пичуга в облаке снежин,
в жемчужном свете северных покровов.
Горит румянец в ворохе вишнёвом
воротничка,
как бубенцы, мерцают в полумгле
сосульки из-под шапочки лиловой
над крохотными блюдцами ушей...
Господень дар в унылом феврале
под глыбою эпохи ледниковой -
сквозь тёмные хрустальные оковы
остывших дней.
Как свет из бездны вьюжистых небес,
предвестие и звук грядущей встречи -
"друзья мои, прекрасен наш союз..."
В тумане Ярославль-златоуст
укутан в скань серебряных древес -
зима-зима на сотни вёрст окрест,
где в рокоте ли, в лепете ль словечек
воркуют родники родимой речи
сквозь снежный хруст...
ЕЩЁ СНЕГА
Ещё снега, как влажные холсты
с холодными размывами теней -
искрятся льдисто-синие цветы,
струятся льдисто-тонкие стволы.
Текут под небом, строги и белы,
серебряные реки февралей.
Ещё морозен воздух голубой,
но солнце медь расплавленную льёт,
суровость льдов смягчая рыжиной,
и хмурь небес недавнюю теснит.
Молчат леса, трава под снегом спит,
и юный март горланит у ворот.
НОЧЬ В АВГУСТЕ
Изнежен прохладой простынь,
распластан на холмах подушек,
лежал он, читая латынь
вселенского звёздного слога.
И жило предчувствие Бога
в пустынной и гулкой ракушке,
разомкнутой в чёрную синь.
А тело бесплотным, как дым,
меж тем становилось, и ветер
влетал от Него вестовым,
неся долгожданное слово.
Как сон осыпались оковы
земных притяжений. Из клети
он облаком плыл кочевым.
Катился слезой дождевой
на травы заросшего сада,
звенел ключевою водой,
стыл камнем у плещущей кромки.
Шиповником зябким в потёмках
пил влагу небесной прохлады.
И не возвращался домой...
И не возвратился домой.
СТАРЫЙ САД
Бурые спины прохладным ветрам подставляя,
листья сухие бегут по дорожкам, как крабы,
скрипом, чуть слышным, и шорохом сад наполняя.
Мяты стихающий запах. На грубое ложе
скоро улягутся прахом, иссохши и слабы,
клевер, репей, одуванчик, полынь, подорожник.
Синие с чёрным грачи под деревьями бродят
в красных плодах, им в заморские страны пора бы,
крепкими клювами сочную мякоть изводят.
Встать на крыло и, пространство пером загребая,
трассы воздушной почувствовать злые масштабы.
Все ли вернуться домой из далёкого края?
Жёлтая прядка пронзительной нотой. Но с нами
тихое солнце. В зелёной лопочущей ряби
матовых яблок коробки гремят семенами.
Ветки склоняются долу, усыпаны густо,
зыбкие в солнечных бликах лучистых парабол,
полные света и сока, и звонкого хруста.
Гладкую плоть полнотелых стволов наклоняют
яблони в травы... Так нежно-зардевшие бабы
в зеркало сонной запруды колени макают,
тонкие пальцы в хрустальную стынь опускают.
МИНДАЛЬНАЯ АЛЛЕЯ
В этом свете, разлитом вокруг,
в горько-нежном настое заката
дальний угол вечернего сада
ловит долгого шороха звук.
В жарком воздухе лист покачав,
ветер с шелестом стелет аллею,
узловатые корни алеют
в тусклом золоте высохших трав.
Миновавшему лету хвалы
флейта августа дарит к уходу,
и под звуки ее хороводят,
словно кобры танцуют стволы.
Тёмной лавою спёкшихся струй
силуэты деревьев в покое
с грубой ржаво-зелёной корою,
с хрупкой патиной синих чешуй.
Осень близится. Спицы ветвей
острый лист пожелтелый вздымают
и миндальные зерна роняют
в тишину опустевших аллей.
МАРСИЙ
Где медных солнц кочуют колесницы,
чертя по небу огненный изгиб,
где гор растресканы кряжи, и где б погиб
от зноя путник без глотка сырой водицы,
я коз пасу. Протяжный посвист птицы
и звон травы, и моря мерный всхлип
там за холмом, звезда и шёпот рыб -
всё в звук свирели хочет претвориться...
Как смею в многоцветный голос мира,
где торжествует Аполлона-бога лира,
вплетать рожок по-варварски простой...
Душой бы прозвенеть степи полынной,
а там - на скудный камень, охру глины
лечь кожей Марсия горячей, кровяной... |
МОСКВА
РОССИЯ
|
| |
|
Об авторе:
ИГОРЬ ЛУКШТ
Лукшт
Игорь Владимирович,
родился
20 июня 1950 года в г. Баку Азербайджанской ССР, живёт и работает в Москве. Скульптор,
преподаватель рисунка в МГХПА им. С.Г.Строганова и школе-студии МХАТ
Лауреат
международных конкурсов:
-
“ПОЭЗИЯ - 2006”,
(портал litkonkurs.ru)
- “Вся
королевская рать” – 2006, 2007, 2009 гг. (портал litkonkurs.ru)
-
“Серебро слова” – 2006 г.
(портал rifma.ru)
-
“Серебряный стрелец. Большая премия” – 2009, 2010гг. (портал argentium-book.ru )
-
“Серебряный стрелец. Малая премия, 2010” (портал argentium-book.ru )
- конкурс на соискание премии им. Петра Вегина
– 2009г. (портал argentium-book.ru )
-
конкурс им. Льва Лосева – 2010г.
Финалист
Волошинского международного конкурса 2005, 2006, 2008 гг. (портал poezia.ru)
Интернет-страницы:
http://www.poezia.ru/user.php?uname=Napkur,
http://www.stihi.ru/author.html?zemlecopcop,
http://rifma.ru/rifma.php?curr_node=106&user=467,
http://litkonkurs.ru/index.php?dr=17&luid=6022
http://maginet2006.narod.ru/LurshtIgor.html
http://picasaweb.google.com/igor.lucsht - скульптура
|
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 0 Просмотров: 2348
Метки: игорь лукшт |
