ВНИМАНИЕ! Прием рукописей на Большую и Малую премию продлен до 30 апреля включительно. Итоги конкурса будут объявлены как обычно - 6 июня 2012 года, в день рождения А.С. Пушкина. Судейские протоколы будут опубликованы открыто.___________Продолжается приём заявок на соискание Большой премии 2012. Правила оформления конкурсных материалов - в Правилах__________________ Читайте на сайте: конкурс-проект Антология одного стихотворения.Участие бесплатное. __________________ Серебряный стрелец открывает электронную библиотеку. Подробности будут сообщены в ближайшее время на наших сайтах _____________________________ ВНИМАНИЕ!Продолжается приём заявок на соискание Международной литературной премии "Серебряный стрелец 2012". ______________

ВходРегистрация

Международный поэтический конкурс

СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ

ЛОС-АНДЖЕЛЕС, КАЛИФОРНИЯ, США argentium-book@mail.ru

ЛИТЕРАТУРНО-ПОЭТИЧЕСКИЙ ФОРУМ

Добавить в избранное Отправить нам e-mail

СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ / Форум / НОМИНАНТЫ БОЛЬШОЙ ПРЕМИИ 2011 года (Архив) / АННА МАРКИНА

Добавил

Текст

argentium-book

СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ

Привилегированный пользователь

АННА МАРКИНА
485 дней назад 31.01.2011 09:27:56

Цитата('1522679','1522679','6','2078')">Сообщить о спаме

АННА МАРКИНА

СТИХИ

ТРУБА

(поэма)

Лес тяжелеет рядом, темнеет заспанно.
Папа высокий, медленный, как жираф,
Лену ведет уверенно через заросли
к речке, бегущей с горки на всех парах.
Солнце так льется, будто стирает в прах
все городское, старое, ржаво-ленное,
все что было точно, привычно, Ленино
все кроме папы, взявшего Лену за руку
так, как только папа умеет брать.
Лето вплетает ленту густого зарева
в ежики сосен, спутанные с утра.

Мама работает. Папа приходит приторный,
кислый, как завалявшийся витамин.
Лена уничтожает отцовской бритвой
неаккуратный хвостик у буквы «и».
Папа на кухне. Варит на ужин щи.
В мире он единственный из мужчин,
кто любит все из принципа недосаливать.
Лена кладет тетрадь на клеенку сальную,
папа орет: «Немедленно убери»,
В тот момент Лена чувствует, как приковано
сердце к пупку где-то там у нее внутри.
Папа роняет: «Что же ты бестолковая!»
Слезы стоят в гортани упрямым роем,
ждут, стерегут, толкаются, как в метро в ней.
просятся на свободу и жгут нутро ей.
Лена сидит, как будто осой ужалена…
чтоб разреветься вырвалась, убежала бы,
если б не надо было осилить щи,
сваренные
несправедливейшим из мужчин.

Бабка приводит девочку в музыкалку.
Папа отводит дочку на волейбол.
Через года, как через свою скакалку
прыгает Лена. Гонится за судьбой.
Время несется, дергая за собой.
Лена дудит неделями в свой гобой,
Лена дудит настойчиво и внимательно.
Не разрешает мальчикам обнимать ее,
но разрешает списывать математику.
В школе ее зовут за глаза «трубой».
Время. Она забросила волейбол,
там все равно не очень-то получается.
Мама работает. Папочка поучает все:
«Спорт – это дело, глупая, зря ты бросила!»
Сколько еще надо лету на землю рос пролить,
чтобы отец, как дочь, полюбил гобой
и ее аккуратненькие пятерки?!
Лена играет, ноты до дыр истерты,
будто подошва детских ее сапог.
Папа живет непознанный, словно бог,
хоть и негромкий. Быстро стареет, пухнет
носит очки на длинном своем носу
варит густой, недосоленный суп
и отворачивается,
когда Лена заходит в кухню.

Вёсны, как шаловливые ручейки,
густо звенят, сменяются, льются в городе.
Лена живет незыблема, словно кит.
Видит любовь весной как лавина с гор идет,
мучит и подминает ее подружек.
Лену не завоюешь и сотней ружей,
быт ее итак уже перегружен
ворохом не решающихся забот.
Лене никто не нужен.
До наступленья ничейных, скупых суббот.

Лена выходит в новом пурпурном платье,
дергает пряди, вогнанные в укладку.
Переживает, смотрит на зал украдкой.
Руки вспотели так, что она мечтает,
раз уж воды в ней восемьдесят процентов,
как-нибудь незаметно совсем растаять.
Лена встает по центру.
Кажется, что жюри сейчас расстреляет всех,
ей это очень красочно представляется!
Платье и неуютно, и неудобно;
папа предупреждал, выходя из дома,
будто оно не то, чтоб ей сильно шло…
Судьи даже дышат и смотрят зло!
Им она, видно, сразу же не понравилась.
Лена играет. В здании замирает все,
ёжится, наблюдает во все глаза –
в музыке рокот моря и бирюза,
вера, как скалы твердая, как базальт;
музыка всеми красками октября цветет.
Зал, этот взрослый, тучный, надменный зал
Лене с первых нот уже покоряется,
зритель любит не тяжело, не лживо,
Лена впервые верит, что заслужила.
Конкурс – что бой за зрителя;
на войне себе
Лена отбила право учиться в Гнесинке.
Без дураков, случайностей и экзаменов,
это так далеко, словно где-то за морем,
это так волнует, что даже завидно.

Поезд. Плацкарт. Сидят на дорожку, маются.
Лена не научена обнимать отца
и оттого стесняется, зажимается.
Лена станет самостоятельной в сентябре.
Папа в который раз говорит в уме:
«Вот напряглась бы и поступила в Мед,
вырвалась, распахнулась бы там в Москве,
выросла устойчивой, как каштан,
в нашем с тобой дворе.
Ты бы смогла работать и там, и там… »
В Ленином животе - торжество и яркость, -
Лена уезжает скоро из Красноярска,
чтобы учиться музыке. И хотя
папа сидит, неласков и озадачен,
папа сердит, что вечно его дитя
тянется к предрекаемым неудачам,
Лене немножко слезно с ним разлучаться.
Стрелки бегут к назначенному им часу.
Папа встает, выходит, не смотрит даже:
«Все-таки эта музыка… чепуха ведь».
Поезд вместе с Леной легко вздыхает,
всхлипывает
и увозит ее подальше.

Дни пролетают быстрые, незаметные,
как шебутные пальцы летят по клапанам.
Лена, как небо, трепетна, предрассветное,
и тяжело доступна, как будто платина.
Лена играет. Лена чего-то ждет,
и это что-то с новой весной придет,
пылкое, небывало голубоглазое,
будет аккуратным и недосказанным,
будет пробираться ей в душу лазами,
вспенит ее, лежавшую вечность в штиле,
будет курить значительно, словно Штирлец.
Лена запомнит, - смех у него звенит,
тянется, рассыпается, как огни…
Он ей не позвонит.
Лена утопит в выпивке пару дней,
будет смотреть, как фильмы, его во сне,
злиться, притворяться сухим шиповником…
Бросит лелеять скоро проклятья, жалобы:
в общем, ее никто и не обещал любить.
Лена признает, что не давала повода

Лена в оркестре. Лену почти все хвалят,
в ней, говорят, предела нет, как в окружности.
Лена на сцене царствует, отдыхает…
в ней ненадолго прячется, затихает
чувство забытости, загнанности, ненужности.
Лена тогда величественна, как царь и бог,
так что с Леной в залу заходит зарево.
Лена живет. Ей нравятся кто постарше…
Лена приходит с ними в какой-то бар в шесть
и разрешает зализывать ее раны.
Комнаты, кафетерии, рестораны.
Люди находят Лену приятной, странной,
созданной для того, чтобы ей увлечься,
но не на жизнь, тем более не на вечность,
Впрочем, они охотно за Лену платят.
Лена все та же девочка в красном платье,
Девочку, неведомо почему,
Просто нельзя ценить за нее саму.
Только за что-то. Вот, например, за сцену…,
так она в школе нравилась за оценки.
Лена выходит, видит усталый зал
и увлекает зрителя за гобоем…
Мама пишет: «Папа вот снова болен.
Воздух стал здесь грязен, а город вреден».
И Лена все собирается на вокзал,
да не едет.

Снова весна взрывает пространство вербами,
жмутся ручьи к дорогам, бегут, проказники.
Лена так хочет, чтобы в нее поверили!
И продолжает вдалбливать и доказывать,
что неспроста играет всю жизнь на сцене.
Все остальное временем обесценилось.
Время не позволяет в себе купаться,
прыгает, как по клапанам скачут пальцы.
Мама звонит, и Лена спешит домой,
поезд пропитан влажной, холодной тьмой,
как эти шпалы… длительной и прямой.
В доме, Лена видит, повисла мгла,
в доме занавешены зеркала.
Затхло, темно, как в старом, прогнившем трюме.
Папа лежит, как каменный.
Папа умер.
Лена не плачет. Лена друзей пугает
тем, что такая ровная и тугая,
ей бы щелчок, движение, импульс, встряску…
через пять дней она уже убегает
из
Красноярска.

В комнате пусто. Она зажигает свет,
что-то толкает ее, заставляет ночью встать…
это такое грузное одиночество,
что Лена может разве что зареветь.
Сердце зажато в тяжести, как в бетоне
Лена встает, идет собирать гобой.
Шепчет устало: «что же мы так с тобой
и не смогли рассказать, что давно достойны?»
Лена мотает жизнь свою, словно пленку:
лента рассвета тянется в высоте,
папа-жираф… Что же там шло затем?...
Лена ложится в давящей пустоте
И укладывает гобой
рядышком,
как ребенка.

СТИХОТВОРЕНИЯ

***
Мы с ней встретились и пошли.
И тянулся наш путь, тяжелый и приземленный.
И туман был с утра разлит
на макушки осенних лип и остывших кленов.

А она была хороша
так, что в ней тонуло земное все и слова все.
И ее бирюзовый шарф
притворялся морем и в воздухе волновался

СВЕТА

Света вплывала в комнату, как матрос, скрученный годовалой тоской по дому, и разрасталась облаком диких роз. И становилось колко и неудобно. Март бушевал, ворочал нас и качал; пО дому дождь катился – и дом, зарёван, жался ко МКАДу. Берег мой и причал Светой был странным образом завоеван.
Дом никогда и не был ни наш, ни дом. Дом был – давно разбитая коммуналка, старая, как башмак бедняка, содом, замкнут, замаран, вывернут наизнанку. Света снимала место в нем до того, как укатила к новой любви до рая: верила, что мужчина, как паровоз – прыгай, пока твой транспорт не удирает. Ей у любви понравилось: кот и шкаф, ванная… обстановка была такая, что удивишься ночью исподтишка, как прибрала все маленькими руками. И двадцать метров, бывший дрянной приют, Света пересдала за смешную цену. Я удивлялась, как этот ад сдают!… Ад стал моим приютом и панацеей. Год притворялся месяцем, мимо шел. Я рассуждала, как бы высот достичь мне, думала - как грустится тут хорошо, как непокорно, взросло и романтично!
Но как-то ночью, стойкой и ледяной, Света в ошметках снежного покрывала… судном, прибитым бурей, слепой весной, у моего причала нарисовалась… и предложила ей возвратить жилье. Я предложила ей отправляться к черту! Жаль, договор оформлен был на нее... Правда бумаг была безупречно четкой. Мы поделили комнату, и хотя Света воспринималась мной как лихой захватчик (выгнать ее хотелось ко всем чертям), девушка приживалась, как одуванчик… даже проросший в трещине кирпича. Я на плаву держалась не хуже бревен и не съезжала. Берег мой и причал Светой в неравной схватке был завоеван.
Плавились дни. Соседка ждала любовь, чтобы случилось с кем продержаться осень. Ей в компаньоны в сущности шел любой, лишь бы только снова ее не бросил. Света мечтала вить из людей канат. Но между кофе, книгой и педикюром билась в людей, как муха в лазурь окна… Свету трепало временем, как купюру. Лето стояло жаркое, хоть умри… Я сочиняла мир, облака парили… Свете случилось в августе тридцать три. Свете хотелось дочку, - не подарили.
Гости ее ругались до хрипотцы, часто таскали вина, цепочки, шали… жесткие. Все годились бы мне в отцы. Света их заботливо утешала. После такого вечера в ерунде, после того как пьяно читался Бродский, Света уверяла меня весь день, что этот точно-точно ее не бросит и исчезала в дальнем конце Москвы. Вдруг становилось тихо… так, хоть труби ты! Дом горевал и ветру хотелось выть… Света возвращалась всегда… разбитой.
Год проходил. Тяжелый, усталый год, полный идей, знакомых, лучей, усилий. И зазвучал, стремительный, как фагот, в нашем содоме низкий, смешной Василий. И мне казалось, он был как первый снег, радостный, распыленный - квадратик света. Легкое дежавю, как в глубоком сне. Я с ним легко тогда отпустила Свету.
После не виделись. Растянулись вдоль нашей страны. Немного тепло и жалко. Это был все же очень счастливый дом, хоть и всего лишь старая коммуналка.

ЕСЛИ ТЫ УХОДИШЬ...

Если ты уходишь, то что же мне остается?
Дом, в котором кровать стоит, как сентябрьский плёс:
ты ныряешь в него, но холодно до безумия,
темнота, дрожащая, будто на дне колодца,
тишина, скользящая, будто бы между звезд.
Все, как морось, ровно… и гадко, и предсказуемо.
Мир не тот: соседу зябко, а мне дождливо.
Ни к чему, ни за чем по кругу ступает час.
И чем дальше, тем непонятней и боязливей мне.
И глубоких морщин, как трещин на зрелых сливах.
Я еще часть мира. Неработающая часть.
Я еще иду… и путь мой усыпан ливнями.
И опять деревья острижены под гребенку.
И твой северный кот, разлегшийся невзначай
в том углу, где когда-то спал на жасмине вяленом.
Но ни голоса. Ни дыхания. Ни ребенка.
Ни размолвки, что б я надеялся и скучал.
Даже флоксы твои и те под окном завяли вдруг.

Я бы мог раскопать в нас, слышишь, огромный кладезь
драгоценных чувств, запрятанных в грунте лет.
Все на чай с жасмином ходили бы к нам завидовать.
Я бы мог так много, черт! Если б ты была здесь…
Я учился бы не бросать огурцы в омлет,
ты училась колоть орехи и ставить Windows.
Снова лето плескалось; запах цветущей липы
дрейфовал, прибивался вмиг к уголкам у рта,
и я снова ловил там взвинченно, как в игре, его;
твои кудри мне в губы прыгали, к пальцам липли.
Ты брала б на колени северного кота,
и он тек по платью, как яблочное варение.
Если нет кота, то ты грелась бы ноутбуком
ранней осенью. Кофе радостно убегал
от желавшего между прочим тебя порадовать.
Но ни цифр не хватало б, взглядов, ни даже букв,
чтобы выразить это… странное, как Шагал,
и волшебное – все равно что бежать по радуге.

Ты уходишь, но кто узнает тебя, как я знал,
кто там станет смотреть арт-хаусное кино,
тяжеленное, как планета, и будет бдителен.
Кто еще будет знать, как бежевый свитер связан,
как ты куришь тайком в распахнутое окно,
если от меня возвращаешься жить к родителям.
Как ревнуешь свои тетрадь, полотенце, кружку
к чужаку. Как ты заворачивала в пальто,
горсть муки, покрытой снежинками, хоть просеивай,
как росла она и выкатывалась наружу
из твоих объятий и шла, становясь котом,
да не просто котом, а снежным и самым северным.

Если ты уходишь, что же мне остается?
Завернуть в шуршащую землю дубовый гроб
и оставить все, как посылку, на мокром кладбище.
И ее заберут, уверен, туда где солнце,
где ты будешь бросаться в облако, как в сугроб,
и оно от волос будет пахнуть шампунем, - ландышем.
И рассыплется дождь, как целый вагон горошин,
и мир будет ждать, как теплый кошачий бок…
до тех пор, пока не признаю я, что пора другим
приходить в мой дом, терять в нем свои сережки.
Ты, я знаю, не против. Тебя обнимает бог.
И в субботний вечер ты бегаешь с ним по радуге.

***
Утро не приходило уже два месяца.
Катя грустила. Дни превращались в месиво
из миражей, дремоты, какао, взвеси и
солнца, мечтавшего от жары повеситься…
Солнце взбиралось к ней по пожарной лестнице
в два и решало, если в кровать поместится
так и заснет тут с Катей. На пару. Вместе.
Солнце клало лучи ей на спину весело.
Катя вертелась, стряхивала лучи.
Тело поднимала, как кирпичи
и находила, что этот день горчит.
Сыпались блики горстками алычи
на пол. И было плохо, хоть закричи.
Катя хотела летом не видеть социум.
Шторы сходились и выгоняли солнце.
Дверь заперев и вовсе не открывая,
Катя лежала ровно, как мостовая:
не выходя из дома, не отзываясь,
будто замерзли чувства и все слова в ней,
будто она застыла и чуть живая
смотрит кино. Любимого Вонг Кар Вая.
Так с сигаретой, вермутом и в пижаме
Катя живет мечтами и миражами.
Солнце страну купает в густых пожарах,
и огоньки, пронырливо и поджаро,
скачут от дома к дому… Но ей, пожалуй
просто плевать… Довольно, не нужно жалоб.
Новости что!… когда ей самой так плохо,
будто распались время, страна, эпоха,
будто для вздоха воздуха нет… для вздоха…
Катя грустит, мечтает, переживает,
курит, как курят в фильмах у Вонг Кар Вая,
думает, чем ей в жизни не побывать.
Где раздобыть надежду и счастье где ловить,
если тоскующий ничего не делает?
Катя весь день придумывает, как станет все,
осенью звонкой, взмахом чудесным, таинством,
где без препятствий любится и летается,
где ее грудь и счастье, и красота теснит.
Мысль отпускает, словно голубку верную
с важной запиской. И запивает вермутом
злую ненужность, замкнутость и отвергнутость.
Так бы и спать. Но в августе почему-то
Катя встает. С зарей запускает внутрь
комнаты дождь. Он легок и перламутров.
И наступает утро.

ЛЕТО

Тополь набросал на траву сугроб.
Мы сидим в Москве, безвыходны и тихи.
Солнце тает в агонии, будто бы сходит в гроб
И замаливает напоследок свои грехи.
И ты говоришь: «Я изменюсь. Не вру.»
Мы юны, как век. Как время еще дики.
Листья бегают в воздухе, хлопают на ветру
И теряют надежду, как забытые старики.
1 июля 2010 г.

МОРЕ

Казалось, мир стал морем полосатым.
И за спиной, волнами опрокинут,
дом дрейфовал… лоснился, как касатка,
и грел на солнце каменную спину.

Мы были во дворе. И море горько,
вздыхало... и смыкалось, как гардины.
А мы спасались на железной горке,
плывущей в неизбежность, словно льдина.

Но из кита выглядывала мама,
И нас обедать звали.
                           Ты смотрел, как
лавровый лист, потерянный в тумане,
скитался...
             по наполненной тарелке.

ТЫ ШЁЛ РЯДЫШКОМ...

Ты шел рядышком… важно как цапля.
Таял снег. С крыши прыгали капли
и с трубы парой взвинченных ос,
приземлялись на черный твой нос.

Ты шел рядом, мой пес.
                   Вырастали.
И от общего детства остались
только наледь
на ржавой трубе,
только память
о прошлом тебе.

***

1.

Довольный кот лежал на стуле,
сопел во сне;
и падал свет в объятья улиц,
как сонный снег.

И я разбрасывалась днями
из чепухи,
совсем легко, как сочиняла
свои стихи.

И время из простых полотен
кроилось в век
и растворялось…, как в полете –
беспечный снег.

2.

Я обижалась бестолково,
ты был упрям.
У наших ног, у стен Донского
монастыря

ложились длинные полоски
махровой тьмы.
И две звезды молчали плоско,
совсем как мы.

Я пожелала как поэту
тебе всерьез
остаться одному воспетым
среди всех звезд.

Ты говорил - для человека
нет злей беды.
Ты жил, не затмевая света
чужой звезды.

Мы дальше шли, мы шли кругами…
поодиночке.
И расстилалась под ногами
густая ночь.

3.

Лежала комната, что камень,
что темный трюм;
отрезки штор не пропускали
в нее зарю.

А снег метался, как опальный,
почти сиял…
Но было так тепло, что спали
без одеял.

Смущался утренним румянцем
небесный свод.
И в государстве год сменялся.
Сменялся год.

МОСКВА
(ПОДМОСКОВЬЕ)

РОССИЯ

Об авторе:

АННА МАРКИНА

Маркина Анна Игоревна

Живет в г. Климовске Московской области. Учится в Москве.
Стихи публиковались в Альманахе «Илья» №8 и сборнике «Серебряный стрелец 2008»
Финалист Илья-премии 2008
Лауреат первого международного поэтического конкурса «Серебряный стрелец 2008»

Маркина-1 (Международный литературный клуб Интерлит)

1024 шага до гениальности

Новая Литература | Анна Маркина

Точка . Зрения - Lito.ru. Анна Маркина - биография, стихи, проза ...

и др.

---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"

Комментарии: 2 Просмотров: 1228
Метки: анна маркина

Полина С.

451 день назад 06.03.2011 03:41:03

Цитата('1522679','88','6','2119')">Сообщить о спаме

Какое-то время меня забавляли раздумья о красоте и притягательности строк: «У наших ног, у стен Донского монастыря…» Потом пришла единственная и простая догадка: «Я» = Донской монастырь, 420 лет питающий мысли и чувства идущих к нему, около или в него людей. В заданной последовательности он друг или возлюбленный, он равен Вам, вернее, Вы – ему. В этой строчке вся Ваша любовь к Москве, и большая смелость. Это завораживает, увлекает и радует. Спасибо.

Полина С.

451 день назад 06.03.2011 03:51:42

Цитата('1522679','88','6','2118')">Сообщить о спаме

Желаю удачи!

Введите код на картинке
Ваше имя
E-mail	(видим лишь владельцу сайта)
WWW

Тема

Текст страницы

Визуальный редактор Простой редактор

В тексте можно использовать Wiki или HTML теги

Я хочу получать уведомления о комментариях по почте

каталог

Регистрация сайта в Каталогах
Введите URL своего сайта:

Регистрация при поддержке 1PS.RU