МАРКИНА

г. Климовск (Московская область)


"... Анна, как можно понять из анкеты, автор молодой. Но начинающей её назвать нельзя: девушка уже довольно смело ставит свои маленькие эксперименты над ритмом и рифмами; она говорит обо всем, а не только о том, что получается "вдруг"...
И тут, казалось бы, можно закончить представление молодого дарования, но. Все же я позволю себе и немного укоротить сборник, и сказать пару критических фраз. У Ани пока нет чувства поэтической меры. Несомненно, она умеет писать, и поэтому дописывает каждый стих "до упора", плохо чувствуя тот оптимальный для данного содержания объем. Речь автора льется ещё недостаточно свободно, кажется, что буквы, строчки написаны шрифтом разного размера: "скакать словами могу я, как кенгуру"
Тем не менее, автор интересный, и при желании, мне кажется, может многого добиться. В заключение выделю стихотворение "За ладошку": маленькое и простое, оно кажется очень искренним. А может, просто оно оказалось близким мне.
Редактор отдела поэзии,
Софья Чеснокова, ТОЧКА ЗРЕНИЯ)




Интернет-публикации автора:

newlit.ru/~markina/ - НОВАЯ ЛИТЕРАТУРА (сборник стихов ТАНЦУЮЩЕЕ ВРЕМЯ)
www.interlit2001.com/markina-1.htm - ИНТЕРЛИТ


Лиля. Две зарисовки.

1

Небо все утро плескалось, и било ей в голову, днем навалилось бездонно, пузато, плашмя. Лилю накрыло ромашками, облачным оловом. Берег кололся в лопатку, взъерошен и смят. Ветер по телу бродил, не давал шевелиться ей, гладил, цеплялся за юбку, баюкал, ласкал, лето шумело рекой, незнакомыми лицами. Берег горбатился, льнул к изголовью, вискам. Лиля жевала травинку, дремала и слушала шелест степенной надуманной взрослой возни; люди шатались по лесу бесцельно и плюшево. Город уполз, задыхаясь, на запад и вниз. Сзади достали спиртное, расселись на бревнышках; луком костром шашлыками ударило в нос. Лилю окрикнули, - Лиля очнулась перышком, легким, трепещущим, пущенным вдруг под откос. Нехотя девочка к шумной пристала компании, плюхнулась к маме в коленки, молчала. Лицо мамы краснело, на лбу проступала испарина – было тоскливо, но сносно, в конце концов.

2

Лиля качалась на стуле с расшатанной ножкой, грызла облезший, знакомый руке карандаш. Буйной волной март шумел и плескался в окошко, с крыши срывался капелью, кусочками льда. Легкие, сердце забились весной до предела. Стол окопался в тетрадях, кружочках мимоз. Март тек по венам, мешал заниматься ей делом, март пропитал ее всю, оккупировал мозг. Папа, нагрянувший в комнату, сразу все понял. Долго втолковывал что-то, ругался, ворчал. Лиля моргала, ждала… отрешенно, спокойно и не желала, хоть тресни, его замечать. Ей надлежало взрослеть и оканчивать школу. ВУЗ Лиля выбрала спешно, шутя, наобум. Папа кричал, объяснялся до хрипа, до колик… Мол, вот увидит, что лень ей угробит судьбу.

Таков мой джаз.


И даже джаз, хмельной, аляповатый, опять дразнящий пальцы, угловатый, стал не дороже пожелтевшей ваты в щелях давно заклеенных окОн, за стеклами которых между делом, безбашенно, звеняще, оголтело проиграны, пропиты… пролетели пять тысяч лет, поставленных на кон.
И скоро в захудалой комнатушке последний свет окажется потушен, и ангел, весь в умильных завитушках, вспорхнет легко, шарахнувшись плеча. Я лягу нА пол, съежившись картинно, покроюсь стометровой паутиной и сдохну хлеще, чем у Тарантино, под передачу ветреной Собчак. Когда твой день так терпко бесполезен, что в пору прикупить лощеных лезвий и сковырнуть с души гнилую плесень, теряешь веру в шалый свой талант; весь этот треп, улыбочки, туманы, что раньше шелестели по карманам, бросались в склоки, пенились дурманом, я заменил масштабным: “КаГ Дила?”
Разбросаны табак, пластинки, струны, обрывки тех страниц, что прежде – руны, но нынче предназначены для урны, (а на крайняк - похода в туалет).
И лучше б умер.
Пусть в расцвете лет.

А впрочем, завтра грянет Воскресенье! Любимый всеми и отвергнут всеми, пройдусь в тоске по бабам, что Есенин, и буду шарлатан и скандалист. Я пустоту заткну десятком пробок дешевых вин. Усядусь, пьян и робок, на тротуар, и стану, словно робот, твердить, что выходные удались. Потом урву бездонный Понедельник, закутанный апрелем, обалденный, в котором как-то вскользь и между делом удастся полужить (существовать); бросаясь ночью резать на хрен вены, одуматься и в тОлпы нот неверных вогнать, вдолбить ошметки вдохновенья, засев под лампой в двадцать робких ватт. Планировать, смеяться хрипло, с визгом, бросать куда-то в бездну пылкий вызов, начать цепляться к небу, делать визу, по-тихому убраться из страны, купить себе этническую флейту и музыку о ландышах и лете сливать в народ, как из садовой лейки, и трогать всех до слез, до глубины.
Удрать, сорваться с места, да в карьер бы, оставить дотлевать свою карьеру и верить… до ожога мысли верить в нахлынувший, ретивый новый день. Продать, к чертям, старьевщику гитару, и все что запятналось и достало, отправить в пункт приема стеклотары. Осесть в какой-нибудь Караганде.

Сниму там простоватую квартиру, и прочерчу уверенным пунктиром дальнейший путь по солнышку и штилю. Начну писать. Безудержно, взахлеб. Журналы, деньги, старые игрушки, стаканы, кпк, одежду, суши – весь прошлый мир сотру, сожгу, разрушу (как он зажат, посредственен и блекл!). Оставлю только белый тучный чайник, пушистый коврик, найденный случайно, и буду умиленными очами взирать до посинения в окно, в котором плещет мир зелено-серый, пропахнувший дождем, бананом, серой, резвящийся, полуденный, весенний, божественен и окрыленно нов. Я нарисую, пусть маленько криво, свой новый мир из счастья и акрила… И, распушив расхоленные крылья, мой ангел возвратится на плечо, я буду слушать, как воркует море, и утром с освежающим “good morning” гонять прибрежных чаек до уморы, и каждый камень знать на перечет. Я стану пить ночами жгучий кофе, читать Экзюпери, Мариенгофа и в безразмерной и летящей кофте дразниться на щекочущем ветру. И, осознав, что небо стало ближе, что море покоренно ступни лижет, отчетливо их музыку услышу. Я, кажется, от благости умру.

Бывает, дождь гремит, буянит, рвется, несет в себе осколки прошлых весен и вырывает из ручонок весла, плюясь, цепляя волос, дребезжа, тогда я жду шуршащих в коридоре шагов, несущих радость и задор мне, того кто вдруг окажется так дорог, что больше не решится уезжать.

Таков мой джаз,
хмельной, зовущий джаз.

Их утро.

Знаешь, летом солнце совсем беспечно:
Пристает к прохожим, буянит, пялится,
А чуть только полдень — как схватит плечи,
Словно ткань какую, лучами-пяльцами.

Погляди-ка, лучик на одеяле,
И пробрался, шельма, к ладошкам гордо как!
Словно мы…
ДышАщий на ладан ялик,
Поглощенный прихотью моря-города.

Август выжжен, гладок,
пылюгой скован,
Оглушен смеющимся детстким голосом.
И сентябрь скоро. Но мы-то в школу
Не потащим вялые гладиолусы.

Мы побудем в теплой своей кровати.
Да зачем нам школьное это «чЕрти что»?…
Ты затеешь, солнышко, рисовать мне
Жизнь вне дома… —
сбивчивый танец черточек.

Этот лучик, глянь же, одна умора!
Видно хочет, милая, подружиться он…
Поправляйся, слышишь?
Поедем к морю.
И утонем…

И утонем в вОлнах прохладно-джинсовых.


А в восемнадцать…

В твоих губах обветренный привкус вишни. В ногах – готовность… в небо, в объятья, в бой. А в восемнадцать часто бываешь лишней, и не бываешь просто, совсем, собой. В твоих руках снежки и судьба галактик, в глазах – рассветы, юность, коньюктивит. А в восемнадцать можно от смеха плакать и жизнь пустить галопом «на селяви».

А в восемнадцать стелешь людей под ноги, чтоб возносить их пачками на Олимп. А восемнадцать, верь мне, даны не многим, и пережить их многие не смогли. Поэты скажут, мол, «непутевый возраст»: намеки, книги, радости – об одном… И говорят, что жизнь на каргашках возит, и ты на ней - слепой, беззащитный гном. А я люблю, что утра так неприятны, что декабрем скребется в узор окна, что смысл жизни, будто б у ног запрятан, найдешь, - он будет мил, абсолютен, наг. А я люблю безумно свои пятерки, кофейных сессий нервный, поспешный вкус, и даже если радости кем-то стерты, бывает счастьем ветренно отвлекусь. Все эти ночи в рифмах, размерах, байках: любовь плюс город, осенью залитой…Когда ревешь ты в плюшевый бок собаки и хочешь быть не этим, не тем, не той. Когда привычка – взять и забыть про чайник, когда на полке - библией Гришковец, когда живешь так сладостно и случайно, и веришь злой, холодной к чужим Москве. Когда твой ВУЗ – огромный потертый домик, где можно жить, питаться, любить и спать. И можно быть до дьявола неудобной для взрослых… и взволнованных мам и пап. Когда в подкладке кем-то зашита мелочь, в тетрадях, аськах - скобочки. Позитив. Я повзрослеть немножечко не сумела, как не сумела, в общем-то, подрасти.

Трамваи, серьги, ржавый завод общаги. На завтрак – йогурт, яблоки – на обед. Во рту остроты, фразы кислят, как щавель, и ты плывешь по миру и по судьбе. Ведь в восемнадцать можно на Землю плюнуть и завалить любой надоевший тест, быть самой славной, сулящей надежды, юной из молодых и взбалмошных поэтесс. И только в зимние, пенные восемнадцать ты можешь так писать, целовать и пить. И так бездумно быстро во всех влюбляться, и так желать какой-то иной любви. Ты в восемнадцать можешь зачет угробить и, хоть должна, не знать, что такое бит, ты в восемнадцать бегаешь в «БаскинРобинс» с тем, кто зачем-то успел тебя полюбить.

Дороги, книги, сумрачность электричек, ночевки в лапах съемных, чужих квартир, и ты несешься в жизнь на трещащей бричке, а твой девиз: «увидеть и превзойти!». Друзья до гроба, ссоры, обиды, рожки. Берешь советы, шпильки, конспекты в долг… И ты живешь, как будто бы понарошку, и до сих пор не можешь взять ноты «до». И только в этом возрасте живость строчки, орет, кусает, режется изнутри…А ты так любишь беленькие сорочки, и новогодний привкус у мандарин. Коньки, зонты, пустой романтизм береток, бильярд, кино, в котором спасают мир… А запах снега так непокорно редок, что только ты учуешь… и то на миг.

А в восемнадцать можно не верить в Бога, судьбу, добро… А только одной себе. Где нет тебя – там мир донельзя убогий, где нет тебя - там в мире нажат пробел. А в восемнадцать славно считать овечек, а в восемнадцать можно залечь на дно… Любить всех-всех, но быть одинокой вечно и так дрожать при мысли побыть одной.

Непонятный день

Непонятно, куда подевались деньги…
Слишком много их выброшено в фонтаны?
Рассыпаются мысли; куда ни день их,
Все равно разбегаться не перестанут.
Удирают, чтоб жариться вновь у моря,
Ну а те, что попроще, - на крышу дачи…
На природу охота, - да вот умора, -
Мелких денег-то нет…а в маршрутках сдачи.

Непонятно, когда же ко всем сюжетам
Саундтрек подобрался из арий Баха.
И небрежность размазалась по манжетам,
И усталость вплелась желтизной в рубаху.
Хмурым утром приемник урчит довольно,
Что сентябрь-жеребец прискакал аллюром.
Но пока рыжеватого цвета волны, -
Бороздят лишь случайные шевелюры.

Непонятно, зачем заварился кофе,
Непонятно, зачем утро пахнет мятой,
Участилось дыхание, стынет кровь… и
Это все ведь до чертиков непонятно!
У тоски оба глаза закрыты шалью,
Безрассудство с ней, жмурясь, играет в прятки.
А не осень ли махом перемешала
Этот день, незаметно прилипший к пяткам?!

Для нее.

Кристине Эбауэр


Наверно, она творец, стихотворная пьяница; живет себе в мире случайных своих стихов. Наверно, не верит, что скоро уже прославится, негаданно… под новогоднее “хо-хо-хо”. И век не сознается в том, что она гениальная, и будет твердить, что пишет белиберду, и будет всю жизнь обзывать можжевельник пальмою, а тех, что не видят пальмы, считать за дур. Она, наверное, нежно-сладкоголосая, и любит друзьям под гитару, фальшивя, спеть. И часто, бывает, злится, что не спалось ей и ругает каких-то рядом лежащих Петь.

Всего лишь мысли, мои непростые выдумки, мы с ней знакомы чуть-чуть, парой строк почти. А вот интересно, в ее поэзии выйду кем? — Ведь вряд ли она меня как поэта чтит. Она не знает о робкой московской Анечке… А что рассказать! Да собственно,— ничего: Не верю миру; бывает, пляшу цыганочку для глупых зрителей; Правда, дурная?… вот. Я бьюсь о стекла сознанья своей ненужности, пишу о страсти, чудная, не испытав, и жму любые кнопки с надписью push (нажми). Пора мне душу — в ремонт (слишком та пуста)… Я, знаете ль, просто бесстыже и странно замкнута, мне часто ставят скупость в словах в укор. А Вы бы какими были, засыпь и Вам кнута?! а мне досталось…не так-то уж мне легко.

Вот видите, жалуюсь, — слабая, в общем, девочка… Она-то, наверно, другая, она с небес. Вы столько отличий найдете, сейчас надев очки, а впрочем, найдете спокойненько даже без. Она, необычно красивая, чуть-чуть грубая и светлая, как все танцовщицы у Дега, наверное, любит с размаху упасть в сугробы (ведь в Сибири, — зима или лето, — для нас снега).

Вы знаете, — все у нее непременно сложится… немного не так, как задумывалось в стихах: обрежут судьбу по краям заводские ножницы, с годами поверит, что сказки все — чепуха. Закончит свой ВУЗ, куда шла всем назло… геологом, откроет лечебный отвар из шаманских трав и будет любить кого-нибудь слишком голого для взгляда ее, незамыленного с утра.

А я буду долго в бессилье рыдать и мучаться, затем что ее никогда не смогу догнать, мне, видно, какой-то острый и божий луч отсек дорогу к вершинам… туда, за пределы, на… на небо, где Вас не чуждаются за амбиции, где каждый велик и по-своему главный Ра, там Вам за талант свой не надо ночами биться и… и смысла лукавить нет и кому-то врать. А я бессловесна… могу помычать коровою, а в общем нема… Своровала чужой мотив. Вот видите, видите, даже мотив ворованый! Мне, может быть, бросить все и, к чертям, уйти!

Не знаю, к чему это все я сейчас затеяла, наверное, просто хотелось послать привет… Не знаю, теми словами шепчу, не теми ли… Лови быстрее: “… от Ани, которой нет”!

Город

Он

В этом городе ночь приникает к окну в Понедельник
И зовет, обнажив тусклый рядик фонарных зубов,
В темноту, в небытье… И, наверно, растерянный Бог
До утра в кабаках пропивает последние деньги.

Этот город собрали из долбанных пятиэтажек,
Драных кошек, аптек, утонувших в грязи тротуаров.
Эти улицы склеены небом из ящика тары,
Сданной с голоду в руки судьбе алкашами со стажем.

Есть ли в домах, вшитых в землю, что в ткань между пяльцев,
Та, что с утра будет пахнуть имбирем и лилией,
Та, чьи черты до изгиба, до впадинки, линии,
Слеплены в путь для моих замерзающих пальцев.

Она

Есть ли тот город, где ночью шеренги окошек
Больше не будут манить своим светом и тайною,
Ибо со мной будет тот, кто, пускай с опозданием,
Бросил к ногам моим город из счастья и кошек.

Здесь мне душно весной. И запутавшись в солнечных брызгах,
Я бреду наобум и практически не замечаю,
Что давно уже лишний стакан ненавистного чая,
Для кого-то оставленный с детства – потерт и замызган.

В этом городе длинных аллей и веревочных улиц,
Криво скомканных, словно в изъеденный молью клубок,
Все настолько бессвязно, что даже измотанный Бог,
Бросив штопать наш мир, прикорнул на расхлябанном стуле.

м.

Вечером она – соринка,… ломкая такая,
залетевшая в глаза подслеповатых буден.
Марш секундочек отстукивает каблучками.
Хоть бы нашла себе кого-нибудь:…
мужчину, котенка, Будду!…
Я ведь иначе такую ее
вовсе любить не буду.

- У меня на носу зачеты… прямо, вылезли, как прыщи!… А конспекты Шипков (и черт с ним!) две недели, как утащил. А на площади Трех Вокзалов солнце ластится к мостовой… Мам, ты слышишь, что я сказала?… Все, проехали! Не в первой.

Мама молча щелкает поспевшие заботы,
гладит меня теплыми, обмякшими руками,
дышит мной и маячащей вдалеке субботой.
Шепчет мне на ухо: «Единственная моя,
Анечка, Аня, Аня…»
Я обнимаю ее за шею и вишу так
всю жизнь, как камень.

- Тебе надо закрасить корни, - вон пробилась седая прядь, оттопырилась непокорно и надеется устоять. А еще в выходные купим два помело, струну и тушь… Глянь-ка звезды небесный купол продырявили на лету!… Натаскаем в прокате фильмов (мелодрамок, люблю их страсть) и посмотрим, как город-филин попадется в ночную пасть.

Я свернусь калачиком, воткнусь щекой в подушку,
Отвернусь к стене от черной замшевой пустоты и…
и жду, пока одиночество меня задушит.
Мама заходит, целует меня шершаво и влажно
(губы ее не остыли,
даже за двадцать лет этой жизни,
заплатанной мной и постылой).

- Мам, я взрослая, правда-правда!… Мне все кажется (извини…), я как будто тебе преграда и тяну тебя вечно вниз. Тебе нужен мужчина. Или плюнь на эту работу. Плюнь!

Мама скажет, что я ей – крылья…

И я снова ее люблю.

А ты бываешь…

А ты бываешь ни то ни сё и, чтобы кто-нибудь не просек, шпаклюешь жизнь цветастым раствором строчек.
А там, за ними, такая брешь, что нитку вымажи в серебре и зашивай так душу до самых почек.
Там светят тускленькие слова, активной мощностью в десять ватт, и если их хватает на разговоры,
Уже не плохо. Учтем, что ты не птица редкостной высоты, а значит, ждешь набегов их вольной своры.
А значит, просто пиши курсач, плыви сквозь дымные небеса, готовься в величайшие программЁры;
Считай, запутывайся, учи, тасуй программы, как кирпичи ( увы, их код для тебя все равно, что мертвый)!
Тогда влюбляйся. Сие для всех. Купайся вечером с Ним в росе. Тянись к губам, в тяжелых объятьях ерзай.
А утром (слышишь ты?) удирай, бросай свой жалкий нестойкий рай, чтоб после не случился он слишком слезным.
Гори десятком живых идей, бросайся в омут, наглей, худей, пытайся хоть за что-нибудь зацепиться;
Два дня пробегавши по утрам, забей, ударься молиться Ра, пей пиво, заедай все безвкусной пиццей.
Но верь - мир станет игрив и нов, как в том, любимом тобой, кино. Верь безусловно, щемяще, совсем по-детски,
Что облако мягко прильнет к ногам, ты бросишь плакать и убегать, и некуда будет просто от счастья деться…
Вот так мечтаешь, живешь, летишь, кричишь: «Смотри, написала стиш!». И всем вертляво цедишь: «Все хОК`кей, Don`t worry!»
А жизнь все теплится между строк, ты существуешь невнятно, впрок…
от своры слов до новой клыкастой своры.

Девочка-вроде

Девочка бродит
по запертой комнате,
девочку-вроде
не любят, не помнят и
не заплетают
ей в волосы ленточки.
Девочка тает
по шагу, по клеточке.
Но продолжает
раскрашивать в розовый
окна. Чужая
для всех, а ведь создана
для небывалой,
великой, непознанной
жизни, да свалка
в глазах - а не поздно ли?!

Девочка спит
на подстилке из робости
в черной степи
между небом и пропастью;
в черной степи,
ограниченной стенами.
Время-вампир
лижет руки почтенно ей.

Кожу давненько
морщины изрезали
(скачут по ней, как
бродяги нетрезвые).
Так и не явится
принц к ней на лошади, -
ходят-то пьяницы,
гнусный люд сплошь один.


Девочка бродит,
Чтоб принца хоть в ком найти …
Девочка-вроде
Состарилась в комнате.

Потерялся мир.

Это, знаете ль, глупо. Нелепо и очень глупо.
Но сегодня с утра наш земной синеватый шарик
Закатился за сердце. — Я долго в потемках шарил,
Приподняв до небес неприступный душевный купол…

Не нашел. Сердце слишком для рук горячо, обширно
И встает перед взором завесой, стеной и ширмой.

Я сегодня узнал, что Земля научилась плавать
(Уплыла из под ног, и обрызгав соленым счастьем
Мои щеки, взялась по Вселенной фривольно шастать).
Это, верите ль, глупо. Но очень и очень славно,

Когда ты от Земли так порывисто был оторван,
Что не знаешь, где мир, как лететь, как нажать на тормоз.

Этот мир, что вчера был привязан и неподъемен,
Увильнул, как летающий змей под твоей рукою,
Но, бывает, что где-то за сердцем немного колет
И маячит, бывает, в оконно-дверном проеме…

Как-то глупо и странно мой мир был вчера потерян,
Но остался навек пред тобой сероватой тенью.

Мне б только варежки…

Мне б только варежки на резинке. Из шерсти… беленькие, колючие.
Болтать руками, смеяться, дзынькать рублями, детством и связкой ключиков.

Стоять упрямо, двумя ногами на мире, вздумавшем в омут мчаться,
Снежинки плавить, ловить губами, дышать взволнованно, громко, часто.
Искать у горок кусок фанеры, бродить значительно, франтовато,
Чтоб льдом сильней щекотало нервы, чтоб дома локти - зеленкой, ватой.
Чтоб дома сонно скучать без дела, ныть: “почитай мне про Гека Финна”,
У мамы выдастся понедельник, а значит, - к куклам и диафильмам.

Мне б только чуять еловый запах… В диване, стенах, кошачьей шкурке.
Ждать фейерверка, салюта, залпа, бежать куда-то в потертой куртке.
Забыть учебу, пускай хромает. Пусть елка сыпется понемногу;
И пусть иголки еще до мая цепляют с пола босые ноги.
Не будет хвойной складной замены, пропахшей пылью и антресолью,
Случится сказка и, непременно, салаты кто-нибудь пересолит.

Снег крупный, спешный, совсем отвесный, волшебно светится на ладонях.
Москва мечтательна, неизвестна. Надежды столько, что неудобно.
Повсюду лампочки, побрякушки. Народ скупает их умиленно.
Какой он мухой во сне укушен?… Москва завернута белой пленкой.
И так ты веришь во все вот это, таскаешь свечки и мандарины!
Фигурки снега летают – “тетрис”, который небо нам подарило.

Но пара дней - волшебство растает, и бой часов зашуршит по лужам,
За нервным смехом исчезнет тайна, и станет пьяно, противней, хуже.
Москва, оправдана Новым Годом, забьется в дачи, углы, квартиры,
Начнет беситься, в кого угодно кидаться дымом и серпантином.
Начнет плеваться на все шампанским, чтоб было после, о чем не вспомнить
Разъест романтику, сгубит сказку, повиснет эхом на стенах комнат.

А если б варежки, снег и елка случились именно в этот вечер,
То, знаю, все бы имело толк и в глазах искрилась надежда, вечность.
Мне разрешили б глотнуть вина, и... так было б кисло, смешливо, взросло!
И чудо ползало б между нами, и мир был ясен бы без вопросов.
Ночь завершилась бы очень скоро, забрался сон в голубые глазки,
И утро было бы непокорно, набито детством и духом сказки.

Но будет вечер, в котором надо улыбки, шутки, стихи по вам расшить…
И будет праздник мной вызван на дом. Прошу, друзья, мне бы только варежки!



Очень хочется…

Очень хочется мужчину,
Можно даже мужика.
Совершенно без причины,
Просто хочется мужчину!
(Только, чтоб не дурака).

Очень хочется собаку,
Если точно, то — щенка.
Я готова даже в драку –
Так мне хочется собаку!
(Только, чур, не дурака).

Жесть, как хочется кого-то,
Кто бы был в моих руках.
Можно даже бегемота,
Так мне хочется кого-то…

Ну хотя бы дурака!


Ландау

Бывает, ненастье так бешено бьется о стены, и так обреченно сопит под заборами ветер, что песьи глаза различают вальяжные тени, снующие в сумраке дома. И хочется света, тепла сильных рук, потрепавших за рыжие уши, хозяйского запаха дыма, чернил и бумажек… Тогда звонким лаем Ландау молчание рушит, у ног человека хвостом доверительно машет и, преданно ткнувшись в ладони хозяйские носом, тихонько скулит… Михаил Александрович треплет косматую спину, бурчит что-то сладкое, но сам задумчив, далек, погружен в подсознательный трепет.

Ландау буравит глазами седого мужчину, слегка располневшего к старости, низкого роста, - его существо запечатано сотней морщинок, глубоких, оставленных жизнью. И видно – непросто ему приходилось в погоне за ветреным счастьем, и видно, что он об идею не раз разбивался, но быстро латал разрывающий память участок и жил широко, под пластинку шопеновских вальсов.

В такие моменты застенчивый свет кабинета, ворчанье приемника и дребезжание окон сливаются в шепот тоски. Утонченным сонетом прописана жизнь в книге судеб… - Отмеренным сроком так трудно насытиться, что остается листать нам картины в музеях заброшенных воспоминаний, где бродит по залам страстей позабытая статность, где жмутся друг к другу обиды, взращенные снами. - Уже Михаил Александрович все понимает, он пишет рассказы от скуки и нечего делать, и молится, чтоб пустота, недотепа немая, его, обреченного старостью, не одолела. А пес, привалившийся к ножкам потертого кресла, не чует, не видит, не знает смущенного страха людей одиноких, бегущих по радужным рельсам дороги наверх, что к концу обращается прахом.

Бывает, Ландау поежится, вспомнив о детстве, о том что он мог бы метаться в ничтожности улиц, что было бы зло, одиноко и некуда деться. Он мог бы щенком не скулить, виновато сутулясь, не ждать, сотрясаясь, ругательств за то, что удавом душил и терзал он статью, оброненную на пол, и не был бы назван так гордо и странно «Ландау» по имени автора.

Пес, поднимаясь на лапы, прижмется к хозяйским ногам и тихонько застынет, зажмурится, всем существом припадет к человеку… И в дождь, провожаемы песьей тоскою пустынной, во тьме упадут, обессилив, хозяиские веки.