Непонимание приходит точно в срок -
Им каждый шаг продуман и просчитан.
Ты перед ним так слаб и беззащитен
И, почему-то, очень одинок.
(А.Марущенко)


Анна МАРУЩЕНКО

Поэт, руководитель LITO.ПЕТЕРБУРГ (от www.lito.ru),
координатор литературного портала Литсовет (www.litsovet.ru),
культуртрегер.
Публикации в сборнике «Многоточие» (Алма-Аты) и журнале «Параллели судеб» (Санкт-Петербург).
Участник Седьмого Форума Молодых писателей России.

_________________________________________________


Богиня

Богиня в халате, поношенных тапках, растрепанных чувствах выходит на кухню
и все превращается в музыку.
Как-то: будильник, кофейник, жужжание мухи.
Весна за окном. Сероватое небо мурлычет чуть слышно подобие вальса.
Прекрасные пальцы касаются хлеба рассеянно, вскользь, не желая касаться
чего-то земного...
Богиня вздыхает, мелодию тут же наполнив тревогой.
мажорный аккорд, подустав, отдыхает на самом краю табуретки трехногой.
Но вот запах кофе адажио льется, и утро становится ласковым, нежным –
богиня довольна, богиня смеется, она так красива, она безмятежна.
Внезапно с мотивом сплетается голос знакомый, любимый. Крещендо, виваче!..
...и нет ничего, кроме этого соло...
потом тишина
и блаженство...
день начат.


первый

обними ты меня крепче, мы ведь помним, что нет - завтра,
только вечер какой вечер, и прозрачная тень марта.
перебором коснись нервов, да не нужно ни в чем меры.
пусть не стал мне за жизнь - первым, только все-таки ты - первый.

заболит, заревет сердце, как молчать и терпеть - знаю.
просто греться тобой, греться, хоть немного, вот тут, с краю.
я шагаю седьмым кругом, нелегко, но - неизбежно.
в кровь кусаю твои руки. это ласка моя, нежность.

мы прощаемся подолгу, разрывая свои судьбы,
два бутылочных осколка под ногами слепых буден.
и прозрачная тень марта в этот вечер опять рядом,
и, конечно же, нет завтра. обними меня. так надо.


4:20

.не насмотреться, не надышаться.
Еще секунду - ладонь к ладони.
Как ночь несется - четыре:двадцать,
беззвучно Питер в тумане тонет.

Судьба ли между домами, молча,
стоит и смотрит на двух безумцев,
серьезным взглядом, тяжелым, волчьим?
.не оторваться, не отвернуться.

А город пуст и почти безмолвен.
Вот ты, случайный, молчи и слушай,
себя одернув на полуслове,
что тихо шепчут друг другу души.


trip

зима была пуста и безобразна. всё мерзли пальцы. бесновался грипп.
сектанты секты полного маразма вершили свой предновогодний трип
по городу, изрезанному светом уставших от бесснежья фонарей.
не пелось, не пилось уже. при этом ужасно злил неистовый борей.
и был декабрь в этой мизансцене нелеп, как старый выпивший актер
своим несовершенством обесценен, заранее забыт, освистан, стерт.
казалось все ненужным, блеклым, глупым. так доживал остаток грустный год.
а город кто-то изучал под лупой, самим собой невероятно горд.


В этой жалкой общаге...

В этой жалкой общаге, в потрепанной ноевой лодке,
где ютятся в убогих клетушках уставшие пары,
я одна, за бесплатно, в холодном отсеке товарном,
тщусь куда-то смотаться от жизненной метеосводки:
от прогнозов, что ливень, да что там, потоп уничтожит
все мои города, всё, что строилось долгие годы.
Я животное странной, особенно редкой породы, -
кто-то в небе, как будто, второго мне выбрать не может.
Раздражают они, наверху, и все чаще не спится.
А вокруг только чей-то багаж. Деревянные стены.
У меня, господа, назревают большие проблемы –
тут, в товарном отсеке, похоже, нет шансов не спиться.


давай, я подышу тебе в ладони?

опять ты мерзнешь в городском квадрате?
по скучным переулкам ноября
гуляет, ничего не говоря,
измученная осень в драном платье.
ты ей киваешь - так давно знакомы,
рассматриваешь сеточку морщин.
прикидываешь - может, в магазин?
пожалуй, нет, сегодня - сразу к дому...
здесь очень сыро, спутница-простуда
докучливая, что ни говори.
у вас там не включили фонари?
прости, мне не увидеть их отсюда.
давай, я подышу тебе в ладони?
почуяв лето у себя в руках,
ты удивишься. а потом, в стихах,
об этом хоть полслова, да обронишь.


вот так

вот так. и больше меня не будет.
все просто, точно сказать два слова.
вчера "родные", а завтра "люди".
сегодня. день. совершенно. сломан.

вот так. теперь пустота за дверью.
волшебник пойман и обездвижен.
и нужно помнить про "я не верю".
про "я не слышу", про "я не вижу".

вот так. привет, голоса и тени.
как вам бессмысленная свобода?
крылатый маленький неврастеник
сидит и плачет. один. у входа.


До тебя далеко

Ну, куда мне теперь?.. Слишком холодно. Пусто в ладони.
Знаешь сам, не согреться. Замена теплу - алкоголь.
Небо странное: топится, топится, только не тонет.
И его крайне жаль, как себя, как вчерашнюю боль.
Я сижу на краю. Парапета, Москвы, паранойи.
Шлю кусочки себя в смсках по всем городам.
Сердце странное: счастливо будто, но жалобно ноет.
И не пятница вроде еще, а всего лишь среда.
До тебя далеко. Километры ничто, да вот время.
С ним не сладить никак, с этой плеткой в две сотни хвостов.
Осень странная: плачет и плачет. По всем и со всеми.
Пьет и просится к небу на дне Патриарших прудов.


Сентябрь (рыжая девочка плачет...)

и неизбежная осень в этот израненный август
тянет костлявые ветви из невозможного завтра.
небо - усталый матросик. город - всевидящий Аргус.
с домом сражается ветер, - рвется на кухню, на завтрак.
рыжая девочка плачет, бьется в закрытые окна,
ей ненадолго, - хотя бы руки согреть или душу.
все безнадежно,
а значит, этот сезон будет мокрым.
как увертюра - сентябрь -
скоро придет.


К осени от весны (Улетают лягушки в осень)

Улетают лягушки в осень,
режут красные облака.
Я сегодня проснулась в восемь
от тускнеющего "пока".
Я проснулась сегодня тихо
и увидела сквозь окно,
как зеленые лапки лихо
мнут небесное полотно,
как блестит на шершавых спинах
трудовой перелетный пот.
Клин лягушек летит картинно,
изумрудом сквозь терракот.
Я этюдом лежу в кровати,
по глазам растирая сны.
О полете в лазурной вате
грежу -
к осени от весны.


Не пиши мне

Не пиши мне больше писем.
Спам души на ящик тела
мне не нужен.
Расхотела
отзываться искрой лисьей.
Мне так каменно снаружи,
так иголочно - под сердцем,
мне бы - в людях засидеться,
как-то спрятаться от стужи.
Веет холодом от строчек,
буквы все равны на ощупь.

Не пиши мне - будет проще
продышать пустые ночи.
Будет проще быть честнее.

И, наверное, спокойней
стану класть на подоконник
тонких пальцев влажный веер.

Не пиши мне...


Я касаюсь тебя

Я касаюсь тебя.
Сердце бьется в районе запястья.
Время - мой инквизитор - ускорило стрелки часов.
И
почти не дышу
над случайным измученным счастьем,
мой изломанный разум скользит лабиринтами снов.
Я целую тебя, -
вновь расходятся старые шрамы.
Как залеченный хроник хватаюсь за стопку лекарств.
Где вы,
злой сценарист,
написавший отличную драму,
режиссер,
обещавший актерам одно из пол-царств?
Обнимаю тебя.
Боль уже раздирает на части,
по живому выводит свою непонятную вязь.
А откуда-то сверху,
рассеянно и безучастно,
равнодушная вечность
все смотрит
и смотрит
на нас.


Желание

Мне так сегодня хочется молчать
в чужом кафе на ветреном причале
и, запивая чаем все печали,
привычный контур твоего плеча
раздаривать салфеткам сгоряча,
цвет линии уже не различая.
Себя сегодня алчу защищать
от глупых слов, от лживых обещаний,
от выдохов прощений и прощаний.
Хочу увидеть краешек плаща
впервые не боясь, не трепеща,
душой и телом больше не нищая.
Как тоненькие шрамы над губой -
следы от пережитых поцелуев.
Хочу, что было роздано впустую -
вернуть себе и снова - стать собой.
Сегодня я хочу молчать в прибой,
твое лицо как прошлое рисуя.


я буду вязать тебе шарф

я буду вязать тебе шарф из зеленого пуха.
так долго на спицах считать близнецовость петель,
что, может, закончу седой одинокой старухой
из темного кресла смотрящей на светлую дверь.
я буду вязать тебе шарф.
от весенней простуды,
от жизни и смерти, от боли, от шрамов и ран.
от серых теней и от липких объятий Иуды,
от хриплого друга по имени Дайтестограмм.
я буду вязать тебе.
руки. в экстазе и страхе.
любя, защищаясь, ослушавшись, благоволя.
в ладони твои утыкаться в твоей же рубахе
и имя твое выдыхать в них тихонько скуля.
я буду вязать.
вензеля, чемоданы и судьбы.
невест и тоску. женихов и истертый перрон.
улыбки и боль. ты меня никогда не осудишь,
носящий безумие самой простой из корон.
я буду.
всегда при тебе, под тобой. ненормальной,
всесильной. дрожащим котенком, бесшумной змеей.
подносом с едой, теплым душем, рубиновой спальней.
бензиновым городом, пляжем, безвестной землей.

и буду. вязать тебе. шарф. из зеленого пуха.


ты как бы уходишь

ты как бы уходишь глаза закрывая в двенадцать.

я так абсолютно. по-детски. играю в слова.
бросаюсь лохматым затылком на ромбы подушек,
потом почему-то всю ночь истекаю под душем,
под утро свой остов без сил возвращая в кровать
ласкаю руками фигурки театра теней
под кашель зимы. под аккорд исчезающей ночи.
и может быть счастлива. может, несчастна не очень
в трехмерном пространстве из сотни возможных дверей.

ты как бы уходишь. глаза закрывая. в двенадцать.


Короткое рыжее лето

Хваленое лето уже на подходе к дверям
и, ты представляешь, у нас - настоящее солнце.
Все жутко скучают по недостижимым морям,
а я по тебе, ощущая себя богомольцем.
Так много смеюсь, что оглохла, как старый звонарь
от колоколов, - от животного этого смеха.
Желанный загар превращается в темную гарь,
а чье-то тепло обращается крашеным мехом.
Ты как-то живешь. По накатанной, но без меня
проводишь недели от завтрака и до рассвета.
У вас там, наверное, вечный конец сентября,
а здесь на подходе короткое рыжее лето.


Я в тебя поверила, смешной

То ли пахнет в воздухе весной,
то ли зимним солнцем все прогрето.
Я в тебя поверила, смешной,
прямо до того, во что одет ты.
Даже вижу, как горят глаза,
левый-синим, правый - светло-синим.
Только, к сожалению, сказать
что-нибудь великое - бессильна.
Я качу наверх словесный шар
исхудавшим маленьким Сизифом.
С радостью выбрасываю шарф,
прекращаю пользоваться лифтом.
Скармливаю булки воробьям,
отрекаюсь от последних денег.
Письма рассылаю ста друзьям.
Тысяче - отправлю в понедельник.
Шумно, по-собачьи, носом мну
ветер, по-весеннему согретый.
Я в тебе, наверно, утону,
или в том, что на тебе надето


Как мне мало Москвы

Я забыла почти, что такое дорожные звуки,
переполненный зал ожидания судеб и лиц,
как красиво прощаются с окнами тонкие руки,
как особенно горек полуночный чай проводниц.

Я забыла почти, как весеннее раннее утро
пахнет терпко объятьями лучшей из наших столиц
и внутри все дрожит и снаружи. И сыпется пудра
в скорлупу от вчерашних соседских вареных яиц.

Я забыла почти, как безумное трио вокзалов
отдается любому, бросается в сети ресниц.
Как мне мало Москвы, как тебя в ней отчаянно мало
я могла бы забыть, только память не знает границ.


Мой город стонет от дождя

Мой город стонет от дождя
минорным рядом тихих терций.
Здесь кто-то верует в меня,
а кто-то - разбивает сердце.
И ожиданий перезвон
летит со старых колоколен -
здесь кто-то бешено влюблен,
а кто-то - безнадежно болен.
Всё ставят точки каблуки
на спины серых тротуаров.
Здесь в трубках длинные гудки,
тревожен свет подвальных баров.
Я, в этом городе пустом,
мечтаю о блаженной муке -
излиться теплым молоком
в твои фланелевые руки.


наполеон

и правда, зачем я - в твой сумасшедший дом?
своя. моя палата привычней всем.
наполеон поднялся сегодня - в семь,
и час-пятнадцать довольно бил в стену - лбом.
шальное солнце нарушило мой запрет,
прокралось и набилось по всем углам,
по потолку, по тумбочке, по делам -
опять не выгнать четырнадцать серых лет.
а у тебя, вот там, сколько соседских лиц?
а фоторамок много стоит пустых?
в твоем дурдоме часто дают под дых,
и не впускают того, кто со стаей птиц.

мне, может, тоже не хочется говорить
и мой диагноз чем-то похож на твой.
наполеон теперь перешел на вой
и бьется лбом о поверхность стальной двери.


Как я устала быть себе помостом

Как я наотмашь бить себя устала
по трижды провинившимся щекам,
и отдавать линованным листам
весь мир обычным пишущим оралом,
и каяться, и каять, и грешить.
Босой ногой нащупав камень острый,
ругнувшись крепко и по-русски просто,
устала крик ладонями глушить.

Как я устала быть себе помостом.
Как я устала на подмостках жить.


Непонимание

Непонимание приходит точно в срок -
Им каждый шаг продуман и просчитан.
Ты перед ним так слаб и беззащитен
И, почему-то, очень одинок.


Как носят свой крест?

Как носят свой крест?
Как цветные вуали из газа
под плотным покровом тяжелых завес паранджи.
Так смотрят на мир два испуганных девичьих глаза,
стараясь понять, что готовит грядущая жизнь.

Как носят свой крест?
Как смешного родного младенца
родив не тому, не тогда, ошибившись на век,
любя без условий улыбку и рыхлое тельце,
мечтая, что вырастет умный, большой человек.

Как носят свой крест?
Как последние звуки вокзала
провинции детства, тревожные всхлипы разлук,
перчатки из шерсти, которые мама вязала,
случайные письма забытых друзей и подруг.

Как носят свой крест?
Как залитый неонами город
наивной мечты, ставший просто одной из столиц.
В старинной часовне глоток кровяного кагора
и сразу в метро, к веренице растерянных лиц.

Как носят свой крест?
Как могилы родных и любимых,
когда не умеешь доехать и просто обнять.
Когда понимаешь, что время проносится мимо,
не тянет любить, тянет только не думать и спать.

Как носят свой крест?
Как блокнот и дешевую ручку,
пытаясь успеть рассказать о себе изнутри,
спеша головой на извечную грубую случку
поэта, искусства и утренней тусклой зари.


Осенний ветер

Осенний ветер. Вялая простуда.
Бьет в окна веткой тополь-призывник.
На кухне - кофе, старая посуда,
прошедших дней истрепанный дневник.
И женщина у старенького шкафа
бездумно дверцей ссохшейся стучит,
уже забыв, зачем ей нужен сахар.
Осенний ветер. Телефон молчит.


Ночь сделает меня немного старше

А день уже становится вчерашним,
кладя в карманы горечь напоследок.
Ночь сделает меня немного старше.
Туман воспоминаний странно едок,
и, вместо кофе, в кружке - вкус полыни.

Я в памяти ищу деепричастье,
чтоб описать, как бродит по пустыне
смешное одноклеточное счастье.


Осенний ветер

Осенний ветер. Вялая простуда.
Бьет в окна веткой тополь-призывник.
На кухне - кофе, старая посуда,
прошедших дней истрепанный дневник.
И женщина у старенького шкафа
бездумно дверцей ссохшейся стучит,
уже забыв, зачем ей нужен сахар.
Осенний ветер. Телефон молчит.


в чужой руке зажаты нити судеб...

в чужой руке зажаты нити судеб...
а здесь, промеж осенней наготы,
беседуют раскрытые зонты,
бредут марионеточные люди...

мне жаль, что в душах их весны не будет:
билет в один конец. ушел состав.
от жизни, от самих себя устав,
печалятся игрушечные люди.

и вечерами одиноких буден,
над кипами наивных дневников,
под взглядами безликих двойников,
спиваются пластмассовые люди.

но вновь бесцеремонно, без прелюдий,
качнется нить. в привычной суете
тихонько начинают новый день
безропотные, маленькие люди.


Девочка

Девочка ветра носила прозрачные платья,
длинные волосы, тонкий браслет на руке.
Кукол баюкала, часто мечтала о брате,
строила яркие замки на белом песке.
Девочка солнца в оранжевой бегала майке,
сделав тату цвета охры на левом плече.
В шутку гоняла стрекоз разноцветные стайки,
и оставалась всегда абсолютно ничьей.
Девочка моря ходила в зеленом и белом,
жемчуг на шее и пара кораллов в кольце.
Только толпа ее бесцеремонно раздела,
обосновалась усталость на нежном лице.
Девочка почвы привычно считала морщины.
Темный и строгий наряд, на висках седина,
мудрость без меры. Во всем достигала вершины,
а вечерами все чаще сидела одна.

Девочку ветра ты встретил в промокшем апреле.
С девочкой солнца - провел беззаботные дни.
С девочкой моря осенние ночи летели
к девочке почвы,
в декабрь,
в ладони мои.


А по городу группами бродят опавшие листья

А по городу группами бродят опавшие листья,
забывая о прошлом, бездумно играют в людей.
Осень вносит в пейзажи поправки печально, но быстро,
заливая цветные этюды потоком дождей.
Не стоИт и не стОит. Вопросы от времени ссохлись.
Интервал ожидания сказки стремится к нулю.
Чьи-то волосы гладит октябрь и бесстыдная морось.
Чьи-то руки размокли от нервов и липнут к рулю.
Закрутиться бы в узел и тихо скулить в подворотне,
может, кто подберет или просто одарит пинком,
но опять никого. На спидометре жизни - за сотню.
Осень лижет лицо мне шершавым сухим языком.


...сегодня ночь по распорядку в восемь

Тягучий сумрак змейкой у лица -
сегодня ночь по распорядку в восемь,
жаль, не уснуть и тело жадно просит
твоих объятий узкого кольца.
Со лба струится отжитый июль
у губ кристаллизируясь в декабрь.
Знакомый номер машинально набран
под дребезг свежевымытых кастрюль,
но жалобно мяукают гудки
рассказывая, что тебя не будет.

Как больно, что навек уходят люди,
оставив в гардеробе номерки.


Ты себя береги

Я однажды приеду прощаться без слез и без смеха.
С парой каменных роз, ведь на улице будет зима,
с глупой мыслью о том, что смогла наконец-то приехать.
Безучастна снаружи. Серьезна, пряма и нема.
Я однажды приеду. Терзая руками салфетку
и глотая из фляжки дешевый вокзальный коньяк,
в твоем доме освою в забытом углу табуретку,
мимоходом погладив висящий на стуле пиджак.
Я однажды приеду взахлеб целовать твои губы,
в то мгновенье, когда отвернутся друзья и враги
в черной массе модельных сапог и обложечных юбок.
Не хочу приезжать.
Ты себя береги,
береги.


Окрашу изнутри себя я рыжим

Окрашу изнутри себя я рыжим
и с осенью на "ты" заговорю.
Эпитеты "простужен" и "пристыжен" -
вплету в парик кленовый сентябрю.
О боли, о безумии, о страсти
писать не тянет, тянет просто жить.
Нежнейших слов поношенные снасти
в конце сезона стоит отложить
до лета, до "когда-нибудь наступит",
до пуха от разгульных тополей.

Нас, рыжих изнутри, лишь осень любит,
да медные верхушки вдоль аллей.


И снова у меня – температура

Неоднородность мыслей бередит,
казалось бы, залеченные шрамы.
И липкий круг от грязного стакана
уныло, с осуждением, глядит
на явно потускневшее окно,
на лампочку, уже без абажура.
И снова у меня - температура,
и снова я - один, одна, одно.
Упруг воспоминаний голый торс,
вздыхает под обоями проводка.
А телевизор захлебнулся сводкой,
как я - дешевым дымом папирос.


за два-пятнадцать до тоски

За пять минут до расставанья,
за два-пятнадцать до тоски,
сжав непослушные виски,
прилечь на стареньком диване.
И слушать, словно между делом,
твой голос, впитывая суть.
Борясь с желанием уснуть.
Борясь с желаниями тела.
Вставать мучительно и долго,
сжав зубы - выйти за порог,
и там уже искать предлог,
Чтоб больше не искать предлога.


Вылизываю строки вечерами...

Вылизываю строки вечерами
и тяжесть лет.
Свет фонаря в оконной старой раме
оставил след.
Так много мыслей. И других больнее
одна из ста:
Что память оттолкнув, в моей постели
спит пустота.
Сменился темп заученных движений,
нарушен сон.
Из зеркала, споткнувшись, отраженья
проходят в дом.
Уныло бьется сердце в межреберье,
скулит тоска.
Я остро понимаю - все развеет
твоя рука.
И, туго пеленая слово "позже",
боюсь спешить.

Зачем мы друг на друга так похожи?
Скажи, как быть?


Не буду грустить

Нам с тобой суждено на двоих бесконечное счастье?
Расскажи, есть секреты глубокой и чистой любви?
Как молчанье твое раздирает мне душу на части.
Как нужны мне и дороги знаки вниманья твои.
Мне тревожно, тоскливо, когда я с тобою в разлуке:
Все желанья сбиваются в кучу в моей голове.

Но - не буду грустить. У меня очень сильные руки.
И всё проще и легче ночами скучать по тебе.


Радость перверсии

Опираясь рукой о перила
Перверсирую нежно с тобой -
Свою сущность слегка оперила.

Прекапризною нижней губой
Предвещая пречистые слезы,
Правой ручкой предплечье зажав,
Прекословлю в ответ на вопросы
Преужасно, премерзко устав.

Преклоняюсь пред новыми днями.
Изменения предвозвестив,
Я делю на прекомы сознанье,
Прекомичный ваяю мотив.
Если был миллион прекурсоров -
Я приму опермент и - на мель.

Превалирует в пламени споров
Инфернальных перверсий модель.