СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | ИГОРЬ ЦАРЁВ
1475 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','747')">Сообщить о спаме
"Игорь Царев, Москва (Россия). Родился в прошлом веке в России на Дальнем Востоке в небольшом поселке, расположенном на границе с Китаем. Закончил специальную математическую школу в городе Хабаровске. Образование (высшее техническое) получил в городе Ленинграде. Несколько лет проработал инженером-конструктором в "ящике" в Москве. Сменил профессию.
Сейчас журналист, член Союза журналистов Москвы, член Союза писателей РФ. Прозаик. Имеет за душой около десятка книг (в основном научно-популярной тематики - сказывается техническое образование)
Стихи - любимое хобби, которому отдается оставшееся от основных занятий время. Имеет за свои стихотворные упражнения награды и дипломы Союза писателей РФ, лауреат различных поэтических интернет-конкурсов..."
(цит. по zhzh.info/news/2007-09-27-1783 (Журнал Житомира)
Интернет-страницы автора:
www.stihi.ru/author.html?mogila – Стихи.ру
iszarev.narod.ru/ - представительский сайт И.Царёва
www.almanac-alternative.com/author_szarev-1.22.htm...
termitnik.org/author/mogila
www.litafisha.ru/hall/?id=67&t=t&n_id=11
____________________________________________________
Рыбацкий рай
Хорошо по Каме плыть
рыбакам –
не мешают берега
по бокам.
Там под юною волной
озорной
ходит щука, словно туз
козырной.
По Уссури разыгрался
линок.
На Амуре бьют налимы
у ног.
А в Сибири выдает
Ангара
три ведра плотвы за час
на гора.
Из Туры по зову полной
луны
выползают на песок
валуны.
А когда идет на нерест
таймень,
варит рыбные пельмени
Тюмень.
Пусть невиданных доселе
высот
достигают пустосель
и осот,
Тянет сети вдоль Исети
народ -
будет детям по рыбёшке
на рот.
Где по Судогде-реке
рыба язь
мутит воду никого
не боясь,
вобла стоит пятачок
за пучок,
так как ловится на голый
крючок.
И Ока для рыбака
хороша.
Широка ее речная
душа.
Возле Мурома, хоть дождь
мороси,
сами прыгают в ведро
караси.
Плещут Волга у порога
И Дон,
И дорогу заменяя
и дом.
Безотказно их живая
вода
Сквозь рыбацкие течет
Невода.
А еще есть Бия, Мга
и Уса,
Индигирка, Оленёк,
Бирюса...
Даже только имена
этих рек
не испить тебе вовек,
человек!
Карнавал на пьяцца Сан-Марко
Мерцает солнце в твоем брильянте.
На белом стуле в кафе на пьяцца
Я восседаю с бокалом кьянти
И восхищаюсь игрой паяца.
От звука флейты мороз по коже -
Помилуй, Боже, ну, как так можно?!
И я вельможен в камзоле дожа,
И ты восторженна и вельможна.
И паусть оратор я невеликий,
Весьма далекий от абсолюта,
Стихи под сводами базилики
Звучат торжественнее салюта.
И не беда, что вода в канале
Пропахла тиной и жизнь накладна.
Пусть гондольеры - как есть канальи,
Зато влюбленным поют бесплатно!
И мы едва ли уже забудем,
Как нас Венеция целовала,
Отогревала сердца от буден,
И карнавалом короновала…
Чистые пруды, трамвай №3
Путь-дорожка казенная,
Январем занесенная,
Допотопный трамвай колесит у Покровских ворот.
И со мною в вагончике
Покупает талончики –
Кто от Сима, но чаще от Хама - столичный народ.
На окошке протаяны
Иероглифы тайные,
Кто сумеет прочесть их - навек прослывет мудрецом.
Я простужен, и кажется,
Что ледовая кашица
Пробивая стекло, холодком обжигает лицо.
Мимо кухонь и спаленок,
Мимо бункера Сталина,
Закоулков истории, на перепутьи ветров,
По бульвару, как по миру,
Мой трамвай с третьим номером
Ищет к храму дорогу и вновь попадает к метро.
Там старушки на паперти –
Словно крошки на скатерти,
Их смахнуть со стола – для зимы не составит труда.
Дай им, Боже, везения
Вновь увидеть весеннее
Воскресение ивовых листьев на Чистых прудах.
До 1935 года на Чистых прудах располагалась церковь святых Фрола и Лавра. Храм снесли при строительстве станции метро Кировская (теперь Чистые пруды). А неподалеку от метро в доме N37 (бывшей усадьбе фабриканта И. Докучаева) в годы Великой Отечественной войны размещалась ставка верховного главнокомандующего. В связи с этим под зданием было вырыт бункер, от которого пробили туннель к Кремлю, положив начало строительству знаменитого «Метро-2». Сегодня в этом здании Приемная Министерства обороны.
Северная песня
Над Печорой ночь глухая -
Злым угаром из печи.
Заскучали вертухаи,
Лесорубы и бичи.
И уже не понарошку
Проклиная Севера,
Под моченую морошку
И печеную картошку
Пьют с утра и до утра.
А по небу над Онегой,
Как разлившийся мазут,
Тучи грузные от снега
Черной ветошью ползут,
И беспутная морока
Укатала старый «ЗИЛ»...
Ведь не всякий путь от Бога,
А особенно дорога
По архангельской грязи.
Здесь не Ялта и не Сочи.
Даже, скажем, не Чита.
И народец, между прочим,
Тем, кто в Сочи — не чета:
Не архангелы, конечно,
Пьют в архангельской глуши,
Но по всем законам здешним
Помогать таким же грешным
Им - отрада для души.
Аты-баты, все дебаты
Прекращая до поры,
Взяли слеги и лопаты,
Разобрали топоры,
Пошутили: «Ты ж не катер!»,
Приподняли целиком,
Отнесли к надежной гати -
И опять машина катит
С ветерком и матерком.
И уже иной виною
Ощущается гульба
Там, где Северной Двиною
Причащается судьба,
Где любви на рваный рубль,
А на тысячу – тоски,
Где печные воют трубы
И гуляют лесорубы,
Как по скулам желваки.
На Ордынке
На Ордынке в неоновой дымке
Всепогодную вахту несут
Старики, собирая бутылки,
Как грибы в заповедном лесу.
Не чураются каждой находке
Поклониться с корзинкой в руках...
Там и «белые» есть из-под водки,
Там и «рыжики» от коньяка.
Не смыкает стеклянные веки
На углу запрещающий знак.
В этом доме в «серебряном веке»
У знакомых гостил Пастернак.
И свеча меж тарелок горела,
И гудела метель за окном,
И куда-то в иные пределы
Уносили стихи и вино.
Нынче к этой парадной не сани
Подъезжают (ведь время не то!),
А подвыпивший мальчик в «Ниссане»
В кашемировом модном пальто.
И свеча, горячась под капотом,
Согревает иную судьбу.
И звезда, словно капелька пота,
У Москвы на чахоточном лбу...
Что за тайна во «времени оном»?
Сохранились и дом, и окно...
Почему же в разливах неона
На душе у Ордынки темно?
Ведь горело же что-то, горело!
Одолела ли нас канитель?
Для чего-то же белые стрелы,
Как и прежде, рисует метель!..
На осеннем балу
И проныра утка, и важный гусь
Мне крылом махнули, и «на юга».
Вот, возьму и наголо постригусь,
Как леса на вымерших берегах.
Дрожь осин – не блажь, и не просто «ню»
Этот бал осенний на срыве сил.
Над Расеей всею, как простыню,
На просушку Бог небо вывесил.
Жаль, что солнца нет и тепло в облет.
Наклонюсь напиться из родника,
И... с размаху стукнусь лицом об лед.
Да, ты, братец, тоже замерз, никак?
Усмехнусь, и кровь рукавом с лица
Оботру - не слишком ли рьяно бьюсь?
Не ярыжник я и не пьяница,
Но, как пить дать, нынче опять напьюсь.
Поманю Всевышнего калачом:
«Не забыл о нас еще? Побожись!»
Я ведь тем и счастлив, что обречен
Ежедневно биться лицом о жизнь.
Под луною ледяною
Не тоскою городскою,
Не Тверскою воровскою -
Глубиною и покоем
Дышит небо над Окою.
Подмигнул далекий бакен.
Слышен тихий лай собаки.
Эхо между берегами
Разбегается кругами…
У реки сегодня течка.
Вот заветное местечко,
Где она волною чалой
Мирно ластится к причалу -
Подойдя волной седою,
Гладит берег с лебедою,
А волною вороною
Огибает стороною…
Я, наверно, очень скоро,
Позабуду склочный город,
Навсегда закрою двери
И, покинув дымный берег,
Через омуты и травы
Уплыву на берег правый
Неземною тишиною
Под луною ледяною…
Глухомань
Какая глушь... Откуда здесь дома?
Сугробом пыльным между стекол вата.
В грязи по горло, эти терема
На белый свет глядят подслеповато.
Виляет тропка к топким берегам,
Едва приметна для чужого глаза,
Чуть в сторону наступишь и... ага!-
Впредь будешь знать, как по болотам лазать!
Здесь Пан лесной в кирзовых сапогах
И в телогрейке, прикипевшей к телу,
Траву парную косит на лугах
И крепко выпивает между делом.
Двух черных коз, и белую козу
С загадочными желтыми глазами
Гулять выводит в пьяную росу,
Когда закат горит над образами.
Здесь нет дорог, нет путеводных вех,
Здесь странный мир - прекрасный и убогий...
Здесь доживают свой последний век
Российские языческие боги.
Звездопад
К нам на месяц заехал июнь -
Тополиный пушок над губой.
Он еще фантастически юн,
Но как дерзко флиртует с тобой:
Удивляя бывалых кутил,
Осыпает цветами Арбат…
Он и солнце, как пир, закатил,
Чтоб тебе подарить звездопад.
И светила, срываясь с резьбы,
Рассыпали фонтаны огня.
Но, другие желанья избыв,
Ты опять загадала меня…
Айда!
Когда осенней кутерьмой
Прижмет тоска невольная,
И вновь покажется тюрьмой
Москва самодовольная,
Когда друзьям и кабакам
Не радуюсь особо я,
Айда к сибирским мужикам
Гонять по сопкам соболя!
Бурятский идол видит сон,
Где спутались позёмками
И век джинсы, и век кальсон
С дурацкими тесемками.
И на хребет Хамар-Дабан
Дождями небо сеется,
И по грибам шагает БАМ,
А грибники не селятся.
От можжевельников костру
Достался дух "Бифитера".
Теченье тянет Ангару,
Как ниточку из свитера.
Но отражая лики скал,
Гранит упрямых скул и щек,
Байкала каменный бокал
Не опустел пока еще.
Заточен нож, в стволе жакан,
Походочка особая...
Айда к сибирским мужикам
Гонять по сопкам соболя,
Где вьется тропка-пустельгА
Распадками лиловыми,
И душу штопает тайга
Иголками еловыми.
Плач деревенского домового
У некошеной межи
Старый клен сутулится,
Потянулись журавли
В теплые места.
Ни одной живой души –
Опустела улица,
Лишь колодезный журавль
Улетать не стал.
Заморочены быльем
Нелюдимой вотчины
Истощенные поля.
Сныть из края в в край.
По деревне горбылем
Ставни заколочены.
Кто-то выбрался в райцентр,
Кто-то сразу в рай.
Самодельное винцо
Пьется — не кончается,
Вот и чудится порой
Силуэт в окне.
Выбегаю на крыльцо...
Это клен качается,
Да колодезный журавль
Кланяется мне.
Расплывчатое облако стола
Пересекает лунная дорожка.
По ней под парусами мчится ложка
Туда, где шкафа высится скала.
И скатерти не глаженой прибой
Ревет и бьется о маяк - подсвечник.
И отразил узоры звезд нездешних
Помятым боком чайник голубой.
Как жаль, что у стола нет берегов,
Их заменяют призрачные тени.
В углу у шкафа притаился веник,
Подстерегая шорохи шагов.
Неверным светом на сухие губы
Ложится привкус нераскрытой тайны,
И ночь трубит в серебряные трубы,
И кажется, что утро не настанет…
С брусничною горчинкою чаек.
Унылого дождя полифония.
Костер.
Палатка.
Тощий ручеек,
Вялотекущий, как шизофрения.
Родинка
Бьет озноб в часы закатные,
Старики хрустят суставами,
И скворечники плацкартные
К югу тянутся составами.
Там еще вовсю купаются,
Небо бархатное в просини -
И билеты раскупаются
Эмигрантами из осени.
Чай горяч, как лошадь с норовом.
Пляшет в сбруе подстаканника.
До чего же это здорово
Поиграть немного в странника,
Покурить в холодном тамбуре,
Где веселая компания
Так поет, что даже в таборе
Позавидуют цыгане им.
Зреет красная смородина
И воркует сладко горлинка...
Это, вроде, тоже родина,
Только мне милее родинка
На твоем плече, которое
Млечным светом ночью светится…
И сажусь обратно в «скорый» я,
И назад колеса вертятся.
Здесь уже сугробы спелые
Намело ветрами с полюса,
Здесь стоят березы белые,
Здесь метели с хриплым голосом…
Ты задернешь окна шторами,
Скажешь мне, что рада встретиться.
Я прижмусь к плечу, которое
Млечным светом ночью светится.
У каждого свой Бог
У каждого свой Бог, свои пределы,
Но Страшный суд приблизить не спеши,
Ведь может статься, что душа без тела –
Не многим лучше тела без души.
У каждого свой рай, свое болото,
Свой сущий ад, свой образ палача,
Свой храм, где объедает позолоту
Не верящая в Бога саранча.
У каждого своя в оркестре скрипка,
Свой миг победы, свой последний бой.
Но только для меня твоя улыбка,
И только для тебя моя любовь.
Угол преткновения
Свет неясный, путь окольный
Снова ждут тебя, мой друг.
Не любовный треугольник
Разорвал семейный круг.
Шутки жизни не из ваты,
А из битого стекла.
Ты был слишком угловатый
И остался без угла.
Тайны древних геометров
Не разгаданы тобой.
Из вполне квадратных метров
Сложен шарик голубой.
Нас духовные заботы
Учат домом дорожить.
Разве можно жить духовно,
Если вовсе негде жить?
До чего мала планета,
До чего она кругла...
Угловатому поэту
Не найти на ней угла.
Без угла на свете туго
В этот равнодушный век.
Кто себя загонит в угол -
Тот счастливый человек.
Ночная мелодия
Футляр тисненой кожицы работы Бенвенуто -
В нем ловких стрелок ножницы бегут, стригут минуты.
В мешок дырявой памяти, как строки завещания,
Летят они, а маятник им машет на прощание.
А мы с тобою, будучи не очень-то уверены,
Что до разлуки будущей нам сотни лет отмерены,
Закрыли двери на засов, измяли кринолины...
Ах, не было таких часов во времена Челлини!
Я, опьяненный жаром плеч атласного свечения,
Задул пожары желтых свеч и времени течение...
Мир словно замер на бегу, уснул, застыл завьюженный.
А я не сплю - я берегу покой моей жемчужины.
Какая музыка в ночи, какое наваждение -
Во мне мелодия звучит Эпохи Возрождения.
Прогулка по Тверской-Ямской
Вдоль Тверской стоят красоточки -
Без пяти минут беременны.
Стоит каждая по «соточке»
За «ля мур» единовременный.
Но до них мне - как до лампочки,
Выступаю гордо мимо я,
Ведь со мною моя лапочка -
Моя женушка любимая.
Не спеша пройдем «Асторию»,
Посидим в тени у гения,
Написавшего историю
Про Татьяну и Евгения.
Я куплю цветок на веточке
Моей лучшей половиночке,
Моей рыбке, моей деточке,
Моей музе, моей Ирочке.
Мы в метро с моей красавицей
Поцелуемся на лестнице.
А кому это не нравится -
Пусть от зависти повесится.
Март
Досрочно юная весна
Явилась подразнить столицу.
Как тушь по ледяным ресницам
Стекает с крыш голубизна.
Блестят глаза бесстыжих луж,
Игриво в отраженьях множа
Тот самый ракурс женских ножек,
Что загубил немало душ.
А ты у мира на виду
Выгуливаешь модный свитер,
И следом восхищенной свитой
Часы московские идут.
Мышиный запах запустения
Витает в старческой обители.
Молчат поникшие растения,
Как будто чем-то их обидели.
У их хозяйки с кожей матовой,
Почти дворянского сословия,
Стихи целебные Ахматовой
И валидол у изголовия…
Жизнь - патефонная иголочка,
Скрипит давно немодной песнею.
На ужин только хлеба корочка -
Ведь снова задержали пенсию.
Но память о годах без отчества
И грезы о былых поклонниках
Лимонной долькой одиночества
Украсят постный «чай со слоником».
И пусть невесел день рождения,
Душа не ведает усталости,
Она участник восхождения
К седой вершине звездной старости.
В ожидании жены, уехавшей в командировку
Невпопад часы стучат,
Маятник качая,
Плачет белая свеча,
Стынет чашка чая,
За спиною тишина
В ухо хрипло дышит,
А любимая жена,
Не звонит, не пишет.
Воют волки за рекой.
Эхо вторит глухо.
Барабанит в дверь клюкой
Белая старуха.
Ледяная вышина
В черный цвет окрашена...
Где же ты, моя жена?
Отзовись, мне страшно!
Или я сошел с ума
На исходе ночи,
Или пьяная зима
За окном хохочет.
Холод лезвием ножа
Резанул под сердце...
Поскорее приезжай,
Помоги согреться!
Московский моллюск
Разве в раковине - море шумит?
Там вчерашняя посуда горой.
Ну, а то, что душу с телом штормит -
Ты с моё попробуй выпить, герой!
И не хвастайся холеной Москвой,
Ты влюблен в нее, а сам-то любим?
Ее пальцы цепче хляби морской,
Холоднее океанских глубин.
Близоруким небесам не молюсь -
Кто я есть на этом дне городском?
Неказистый брюхоногий моллюск
С неликвидным перлом под языком…
Соболиная, бобровая, тигровая
Соболиная, бобровая, тигровая,
Комариная, суровая, кедровая,
Из оленьих жил земля дальневосточная.
Если кто-то там и жил, так это - точно я.
Помню пади и болота с пряной тиною,
Глухариную охоту и утиную.
Поднималась на пути щетина трав густа,
Золотилась паутина в небе августа…
Вечным зовом из-за сопок длился вой ночной.
Жизнь казалась слаще сока вишни войлочной.
Обманув, не извинилась - ох, и вредная!
Лишь тайга не изменилась заповедная.
Те же гуси, вниз глазея, пляшут русскую,
Вертят гузкою над Зеей и Тунгускою,
Чешуей под рыжий сурик злой муксун горит,
Вольно плавая в Уссури да по Сунгари.
Семенами нас разносит в дали дальние,
Вместе с нами имена исповедальные -
Их, в чужом краю шаманя перед бурей, я
Повторяю: "Бурея, Амур, Даурия!.."
Линия судьбы
У берез косы русы,
Ноги белые босы,
Васильковые бусы
На валдайских покосах,
Где заря-ворожея
Капли синего воска
Обронила в траншеи
Муравьиного войска.
Я тебя обнимаю
Под лесною рябиной,
Перед небом и маем
Нарекая любимой.
И волною напева
Медоносные травы
Поднимаются слева
Расстилаются справа.
Срубы старых церквушек,
Крест, парящий над чащей...
Родниковые души
Здесь встречаются чаще.
И ржаные дороги
Преисполнены сути
Словно вещие строки,
Или линии судеб.
Не покидай меня
Веселый ангел миражи
Обводит гвоздиком.
Комета небо сторожит,
Виляя хвостиком.
Там у галактик рукава
С каймою вышитой,
А тут по маковку трава –
Куда уж выше-то!
Нам это поле перейти
Бок о бок выпало.
Я весь репейник на пути
Руками выполол.
Осталась только лебеда
Неистребимая,
Но ты меня не покидай,
Моя любимая!
Над синей крышею дымок
И стол под сливою -
Старался сделать я, как мог,
Тебя счастливою.
Чтоб путеводный свет не гас,
В ночи нас выручил,
Я «Отче наш» как Отче нас
На память выучил.
Синицей теплою в руке,
Ручным ли соколом,
Не важно как, не важно кем
Я буду около.
Какая б ни была беда,
Тебя не брошу я.
И ты меня не покидай,
Моя хорошая.
Волчий гон
В.С. Высоцкому
Волчий гон закис в конском щавеле.
Где былой азарт серой унии?
Души вольные опрыщавели –
Не волнует их полнолуние.
Глотки кашлем рвет едкий дым костра,
Вновь в бега вожак стаю выстроил.
Я отстал на шаг, жжет меня не страх,
А предчувствие перед выстрелом.
Дождь вбивает спесь в грязь по темечко -
Не дерзи, воздай Богу богово!
Как опасно, друг, это времечко!
Как убого, брат, наше логово!
Хриплый лай собак гонит нас вперед,
Хлесткий стук копыт, запах потников…
Подожди, вожак, будет наш черед
Поохотиться на охотников!
Нас укроет лес темным облаком.
Не проехать здесь, чтоб не спешиться...
Будет пир клыкам - тот, кто дым лакал,
Головой врага будет тешиться.
А пока - бега, так что кровь из лап.
Хмурый день ведет свой свинцовый счет…
Волчий гон отдаст только тех, кто слаб,
А другим, Бог даст, повезет еще.
Русская печь
Было время - с утра до утра рупора
Ложь как гвозди по шляпку вгоняли в виски.
Нас направо пытались тянуть «свитера»,
Но налево упрямо вели «пиджаки».
Под ногами болотом - прокисший елей.
Россыпь звезд на груди, а на небе темно!
Чтобы псы на цепях не рыдали все злей,
В их охрипшие глотки вливали вино…
Жизнь брала в оборот, что ни год - недород,
То ли мало свобод, то ли много вериг,
И по кухням ворчал разночинный народ:
«Ты куда нас завел, малахольный старик?
Ни вина, ни пшена, лишь холодная печь,
Как голодная рыба с разинутым ртом…»
А старик все тянул и тянул свою речь,
В смутный завтрашний день указуя перстом.
Моль пресытилась бархатом ветхих знамен...
«То низы не хотят, то не могут верхи» -
Вот и вся Камасутра застойных времен.
Но какие в те годы рождались стихи!..
И однажды бетон разорвала трава,
Под лежачие камни пробился ручей,
И героям кухонным вернули права
На свободу письма и публичных речей.
Отдохнуть бы пора, но опять рупора,
Костыли новых истин вгоняют в виски.
Позабыв про вчера, оттеснив «свитера»,
Маршируют направо теперь «пиджаки».
Отменили елей и парадный салют.
Цепи стали длинней - псы довольны весьма.
Но по кухням теперь до утра не поют,
И холодная печь снова сводит с ума!
А тельцом золотым замороченный люд -
И не в теле пока и душой обнищав,
Все смакует во сне запах призрачных блюд,
Что еще малахольный старик обещал.
Свежий ветер, увы, решетом не поймать,
Из дырявой дохи новой шубы не сшить…
Сколько ж нам предстоит еще дров наломать,
Чтобы русскую печь протопить от души?
Разгулялась околесица
По заснеженным лугам.
Снова выросли у месяца
Серебристые рога.
Видит сны исконно русская
Деревушка в пять дворов.
Улочка виляет узкая
Даже для худых коров.
Шаг шагни – уже околица.
В копнах рыжая трава.
От мороза сами колятся
Пни-колоды на дрова.
Собачонка на завалинке,
В хвост уткнувшись головой,
Крепко спит в дырявом валенке,
Как уставший часовой…
Демиургам
Есть демиурги языка,
Язычники, языкотворцы -
Восторгом золотых пропорций
Играет каждая строка…
Кто ниспослал им этот дар?
Кто научил так изъясняться,
Что их слова ночами снятся,
Питая души как нектар?..
Их слог - то строг, то вводит в транс
Тем, как божественно небрежен,
Как между строк туманно брезжит
Высокий смысл иных пространств…
Но кто бы знал, какой ценой
Им достается почерк легкий,
И сколько никотина в легких,
И сколько гадости иной.
Как окрыляют их грехи,
Как в рюмках плавают окурки,
Как засыпают демиурги,
Упав лицом в свои стихи…
День поминовения
Поминальную чашу осушим
Над землей, где зарыты таланты.
Вспомним тех, чьи мятежные души
Мы вперед пропустили галантно.
Помолчим. Все равно не напиться
Философским течением буден.
Постоим. А куда торопиться?
Все мы там своевременно будем.
Пахнет пыльным цветком валерьяны
Нескончаемый марш на погосте.
Что ни день, в оркестровые ямы
Мир бросает игральные кости.
Но молчат не имущие сраму
Новоселы кладбищенских линий –
Бренных тел опустевшие храмы,
По кресты утонувшие в глине.
И смахнув со щеки аккуратно
Горечь слез, набежавших невольно,
Неохотно уходим обратно
В жизнь, которая делает больно,
Где рекламой кипит мегаполис,
Семь грехов предлагая любезно,
Где любовь, как спасательный пояс,
Нас с тобой удержала над бездной...
Перед Рождеством
Любовь - начало всех начал,
Лукавит римское «ab ovо»,
Спроси у москвича любого,
Хоть рифмача, хоть фирмача…
Земля кружит не наобум,
Ночь по квартирам ходит сватьей,
Под неусыпный скрип кроватей
Готовя новый «бэби бум».
И накануне Рождества
Надела снежные брильянты
И разноцветные гирлянды
Ее Сиятельство Москва.
Земля стоит на трех китах,
Москва - на девяти вокзалах.
Пока в их неуютных залах
Не иссякает суета,
Пока сюда издалека
Станиц, улусов и аулов
Течет авосек и баулов
Провинциальная река,
Пока хоть искра торжества
Мерцает на приезжих лицах -
Недаром числится в столицах
Ее Величество Москва.
Над Красной площадью висят
Часы по имени «Куранты»,
Наступит полночь, аккуратно
Они ее провозгласят.
А мы в двенадцать без пяти
Уедем в город леденцовый –
Электропоезд в Одинцово
Уходит с третьего пути.
И за звездой пойдут волхвы,
И время станет бесшабашней
Над вертикалью Спасской башни
Ее Высочества Москвы.
Цзиндэчжэньский фарфор
В нашей кухне витал восхитительный дух тарталеток,
Свой пленительный мир из восторгов моих возводя.
А за темным окном журавлиные клинья под лето
Забивала зима кулаком ледяного дождя.
Из каких родников и душевных мелодий тончайших
Ты сплетала для нас милосердный защитный покров,
Выставляя на стол тонкостенные белые чашки,
Где простая вода превращалась в напиток богов.
Цзиндэчжэньский фарфор, преисполненный чайною негой,
И сердца согревал, и беседы изысканный шелк.
А за темным окном фонари столбенели от снега,
Наблюдая, как он, словно пьяный, то падал, то шел….
Цзиндэчжэньский фарфор — это хрупкая тайна причастья.
Из него до сих пор пьем ночные фантазии мы.
А за темным окном над столицей разбитой на части
Громыхает салют добела раскаленной зимы.
Альмандины для любимой
Вот уже который год по пути нам.
Для тебя огонь души шевелю я,
Подарить хочу на день Валентинов
Альмандины из долины Вилюя.
Купим домик в деревушке под Нарой,
Не поедем больше на Тенериф мы -
И Трабзон, и Хургада, и Канары
Надоели, как глагольные рифмы.
А под Нарой соловьи языкаты,
И река там – будто к Богу дорога,
И такие полыхают закаты,
Что с ума свели бы даже Ван Гога.
Что еще тебе сказать, дорогая?
Греет взгляд твой цвета перечной мяты.
За тебя поднял бы мир на рога я,
Да рогами обделила меня ты.
Открываю я бутылку кампари,
Надеваешь ты халат с капюшоном…
Нам с тобой не надо шумных компаний,
Потому, что и вдвоем хорошо нам.
- Альмандины – драгоценные камни (разновидность гранатов), сопровождающие месторождения алмазов. Считается, что это камни честности. Их дарят в знак верной любви.
Обетованная вселенная
Память листаем, грустим ли украдкою,
Пьем ли фантазий вино полусладкое,
То утонченная, то ураганная,
Нашей любви партитура органная,
Превозмогая земное и бренное,
Счастьем стремится наполнить Вселенную –
Мир, где витийствуют добрые мелочи,
Кот что-то млечное пьет из тарелочки,
Где припорошенный пылью космической,
Дремлет на полке божок керамический,
А на серебряном гвоздике светится
Ковшик созвездия Малой Медведицы…
В ходиках Время пружинит натруженно.
Солнце мое греет вкусное к ужину,
Комнату, кухню, прихожую, ванную –
Нашу Вселенную обетованную.
Проезжая мимо Салемской ведьмы
Дрожит устало
Вечерний воздух,
Домой скорее
Добраться мне бы.
Но отразились
В асфальте звезды,
И мой троллейбус
Плывет по небу.
Тычинке в пару
Найдется пестик –
Закон природы
Универсален.
У юной ведьмы
На шее крестик,
Стоит у бара
И курит «Салем».
В надбровных дугах
Звон колокольцев –
Идет охота
За беглым взглядом,
Играют пальцы,
Мерцают кольца,
Горчит улыбка
Лукавым ядом.
Но есть лекарства
И от лукавства -
Швейцар поодаль
Стоит набычась.
Он не подарит
Тебе полцарства,
Он сам охотник,
А не добыча.
А я и вовсе
Иная птица,
Меня троллейбус
Проносит мимо.
Усталый вечер
Мазнул по лицам
Неуловимо
Осенним гримом.
Кому направо,
Кому налево,
Моя ж дорога
Восходит к трону –
В воздушном замке
Ждет королева
И чистит мелом
Мою корону.
Январский ковчег
Салютами побед
Прожженная в зените,
Намокшая от слез,
Истертая на швах,
Подкладка бытия
Своей суровой нитью
Уже не греет мир.
И, значит, дело - швах!
На тридевять земель
Медведи впали в спячку.
Пугая снежных баб,
Стучатся на постой
То черная тоска,
То белая горячка,
То вечные огни
Над вечной мерзлотой.
Куражится метель
Все злее и проворней.
И дом наш как Ковчег
Среди январских льдов,
Где плачет во дворе
С ума сошедший дворник,
Прикованный к зиме
Цепочкою следов.
В кущах личного Эдема
Хорошо, забыв о вьюгах,
Окунуться в летний зной,
Мысли пивом убаюкав,
Проводить свой выходной
Изваянием Родена
С папироскою в руке
В кущах личного Эдема
В допотопном гамаке.
Разве это не награда -
Созерцать весь Божий день
Тонкой кистью винограда
Нарисованную тень,
Не гонять на шестисотом
С валидолом за щекой,
А наперстком шести соток
Пить божественный покой.
Лета мятная настойка,
Воли праздничный кумыс
Упоительны настолько,
Что всему даруют смысл:
И сирени у калитки,
И герани на окне,
И несуетной улитке,
И подвыпившему мне.
Спелый плод в мои ладони
Золотая алыча
Снисходительно уронит
С августейшего плеча…
И сорочьим донесеньем
Разлетится весть окрест,
Что за это воскресенье
Я воистину воскрес.
Я сын страны, которой больше нет
Пространству муравьиных куполов,
Зеркал озерных и кедровых стен,
Коврам зеленым земляных полов,
И таинству икон на бересте
Не изменю я даже в страшном сне,
Не откажусь, не отверну лицо.
Я - сын страны, которой больше нет -
Стране грядущей прихожусь отцом.
Дефиле по зоопарку
Дефиле по зоопарку. Подшофе,
Музыкально выражаясь – форте пьян,
Я присел за столик летнего кафе,
Утомившись от зеленых обезьян.
Заказал и черри бренди, и халвы.
В обрамлении решетчатых оправ
Плотоядно на меня смотрели львы,
Травоядно на меня взирал жираф.
Душный вечер недопитым черри пах.
Я, сказав официантке «данке шон»,
Слушал мысли в черепах у черепах,
В толстый панцирь спать залезших нагишом.
Ощущал себя то мышью, то совой,
Старым буйволом, забитым на пари,
То стервятником, что грезит синевой,
Где со стервой своей первою парил.
Оплетала прутья цепкая лоза,
Винторогий козлик блеял о любви.
Его желтые печальные глаза
Вызывали дежавю у визави...
Громыхал оркестрик жестью «ля-ля-фа».
Мой сосед, искавший истину в вине,
Подмигнул мне через стол: «Шерше ля фам»?
Я подумал… и пошел домой к жене.
Инфернальные дворники
Всю ночь на город суеверный,
На суетливую столицу,
Исподтишка сочилась скверна,
Скользила по усталым лицам
Осенней желтизной угрюмой,
Холодной слизью атмосферной…
Как пароход с пробитым трюмом
Мир погружался в мрак инферно.
Я сам поверил в этот морок.
Душа скорбела об утрате,
Когда хмельная тьма каморок
Явила дворницкие рати.
Дыша бессмертным перегаром,
С традиционной неохотой
Они пошли по тротуарам,
Сметая скверну в печь восхода.
И словно рыцарские латы
Сияли старенькие боты
При символических зарплатах
За инфернальную работу.
Я верю
Когда все неладно, обидно и больно,
Когда незадача ломает и гнет,
Я верю наивно, что звон колокольный
Развеет дурман и беду отпугнет.
И даже когда пустоты канительной
Уже не хотят отражать зеркала,
Я все-таки верю, что крестик нательный
Меня сохраняет от лиха и зла.
Я знаю, напрасно лукавит дорога,
Петляя у кромки болотной воды…
Мне желтые пятки распятого Бога
Сияют как две путеводных звезды.
Колокольная и кандальная
Перепахана, перекошена,
Колесована, облапошена,
Русь, расхристанная просторами,
Четвертована на все стороны.
И великая, и дремучая,
Ты и любишь так, словно мучаешь -
Ноги бражников и острожников
Зацелованы подорожником.
Но над пропастью, или в пропасти
Мужики здесь не мрут от робости -
И с метелями зло метелятся,
И рубахой последней делятся.
Бесшабашная и мятежная,
Даже в радости безутешная,
Покаянная доля пьяная,
Да и трезвая - окаянная.
Хорохоримся жить по совести -
Не винцо с дрянцой на крыльцо нести,
Но болит душа - не погост, поди…
Все равно грешим, прости, Господи!
Колокольная и кандальная,
И святая Русь, и скандальная,
Не обносит судьбой пудовою,
Ни медовою, ни бедовою.
И морозные сорок градусов
То ли с горя пьем, то ли с радости -
На закуску капуста хрусткая
Да протяжная песня русская.
И не важно даже про что поют,
Если душу песнями штопают.
Пусть лишь звонами, Русь, да трелями
Будет сердце твое прострелено.
Пусть сынов твоих искушает бес,
В их глазах шальных синева небес,
Рудименты крыл - ношей тяжкою,
Да нательный крест под рубашкою...
Бессвязные мысли цвета хаки
Модное хаки солдатской юдоли.
Степень свободы казенных ремней.
В каски впрессованы лобные доли
В целом неглупых когда-то парней.
Посвист косы прокаженной старухи.
Глупые слухи честнее вранья.
Крови алкают свинцовые мухи.
Корчится небо от стай воронья.
Мыслей опальных расстрельные списки.
Кто там сегодня назначен врагом?
Постная каша на донышке миски.
С пушечным мясом почтовый вагон.
В сером конверте цветок белладонны.
Мертвым юнцам не дано постареть.
Боже, как смертные ямы бездонны -
Мы не заполнили их и на треть...
Дождь
Над полынной бирюзой,
Над деревнею,
Чистой божьею слезой,
Песней древнею,
С черных крыш смывая ложь,
Тьму окольную,
Возрождая в душах дрожь
Колокольную,
Босиком издалека
В белом рубище,
Согревая облака
Сердцем любящим,
Прозревая мир рукой,
Звонким посохом,
Дождь слепой шел над рекой,
Аки посуху.
Современная пастораль
Не важен месяц и число - порой погожею
Коровку божью занесло на руку божию.
Из-под небесных палестин скатилась вишнею,
Вверяя хрупкий свой хитин суду всевышнему.
"Пастух небесный" в пиджаке и шляпе бежевой
Качнул козявку на руке, как будто взвешивал
Ее смешные антраша и прегрешения,
И долгий миг не оглашал свое решение.
Не навредил суровый рок душе доверчивой,
Лишь с перегаром матерок, как смерч наверчивал,
Когда коровке произнес: "Лети, убогая!"
Растрогав малую до слез: была у Бога я!
Чуть позже, в споре горячась на куче силоса,
Пыталась Бога развенчать по мере сил оса:
Мол, он всегда навеселе от дозы вермута,
И осчастливил на селе всех девок с фермы-то!..
А сельский сеятель добра как есть в поддатии -
Его ж назначили с утра зам. председателя! -
Облокотился на плетень почти торжественно,
Он ощущал себя в тот день и впрямь божественно,
Даруя радость и покой своим владениям.
Или... и вправду был рукою Провидения?
Куда ведут грунтовые дороги
Крепдешиновая глушь.
Дождь прошел и - стоп, машина.
До чего ж непостижима
Глубина расейских луж!
В каждой свой таится черт.
Без подмоги из ловушки
Не уйти. А в деревушке
Мужики наперечет.
Вроде, сил полна сума,
Каждый - вылитый Гагарин,
Но с утра лежат в угаре,
Потому, как пьют весьма.
И над домом дровяным,
Над сараем и загоном
Небо пахнет самогоном
И законным выходным.
Значит, будем куковать,
Может час, а может сутки,
И на редкие попутки,
Как на Бога уповать.
Бабы смотрят из-за штор.
В глухомани под Рязанью
Жизнь - сплошное наказанье.
Вот бы знать еще, за что?..
Уходя по Чумацкому шляху
Одесную нахохлился ангел,
Да лукавый ошуюю
Пьет с тобою за табель о рангах,
Проча славу большую,
Манит ввысь из прокуренной кухни
Через звездные надолбы.
Сердце филином раненым ухнет:
«Торопиться не надо бы!»
Ковылей поседевшие космы
Скрыли во поле камушек,
Где Земля обрывается в Космос -
Не заметишь, как там уже.
Уходя по Чумацкому шляху,
По дороге Батыевой,
Не поддашься ли темному страху,
Одолеешь ли ты его…
Дотянулся рукою до неба,
А назад – хоть из кожи лезь!
Видишь, в мертвенном свете Денеба
Чьи-то души скукожились,
Прокутили себя без оглядки
От пеленок и до кутьи,
И хотели вернуться бы в пятки,
Только пяток уж нетути.
И хотя отпевать тебя рано –
Слава Богу живой еще! -
Ветер плачет, то голосом врана,
То собакою воющей.
Да и сам ты рвешь горло руками,
Как рубаху исподнюю -
Не твоими ли черновиками
Топит бес преисподнюю?
Коктебель
Офонарели города
От крымской ночи.
В ее рассоле Кара-Даг
Подошву мочит.
Душа готова пасть ничком,
Но вещий камень
Гостей встречает шашлычком,
А не стихами.
Лукавым временем прибой
Переполошен.
В него когда-то как в любовь
Входил Волошин.
Теперь здесь новый парапет,
И пристань сбоку,
И след на узенькой тропе,
Ведущей к Богу.
Высокий склон непроходим
От молочая.
И мы задумчиво сидим
За чашкой чая.
И теплой каплей молока
Напиток белим.
А молоко - как облака
Над Коктебелем.
…Друзья пришлют под Новый год
Привет с Тавриды.
И будет радоваться кот
Куску ставриды.
А нам достанется мускат
Воспоминаний -
Полоска теплого песка,
И свет над нами.
Ты помнишь, как туда-сюда
Сновал вдоль бухты
Буксир, который все суда
Прозвали «Ух, ты!»?
Он, громыхая как кимвал,
Кивал трубою,
Как будто волны рифмовал
Между собою.
Итожа день, сходил с горы
Закат лиловый.
И тоже плыл куда-то Крым
Быкоголовый…
Пусть память крутит колесо,
Грустить тебе ли,
Что жизнь навязчива, как сон
О Коктебеле.
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 0 Просмотров: 1061
Метки: серебряный стрелец, литературная премия, международный конкурс поэзии |
