СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | ЕВГЕНИЯ БАРАНОВА
1476 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','746')">Сообщить о спаме
Жизнь погибает всеместно, всечасно.
Жизнь подменили движением ловким.
Нет у поэта ни горя, ни счастья.
Есть только томик в посмертной трактовке...
(Евгения Баранова)
Род. в 1987 г. в г. Ялта, Автономная Республика Крым.
Поэт, прозаик, студентка, работает системным администратором.
«Мисс Зимний Дебют 2004-05» в номинации «Поэзия» (Международной литературный клуб ИнтерЛит).
Финалист международной Ильи-Премии’2006.
Страница в интернете:
interlit2001.com/baranova-1-07.htm
Ирреландия
Видишь вокзал,
на котором можно
в Индию Духа купить билет?
Н.В.Гумилев
Вспомню Ирландию.
Буду гадать на трилистник.
Потчевать Джойса своим интернет-переводом.
В городе А. не рождаются люди и виснет
каждое слово, как ниточка водопровода.
В городе Б будут лица привычно томиться,
В городе В будут чуда ждать или трамвая.
Вспомню Ирландию.
Недопостигнув Улисса.
Может, поэтому лучше его понимая.
Выдумав жизнь, как песок в человеческих лапах,
Бог перепишет сюжет в корневой директорий.
Вспомню Ирландию.
Цвет её, форму и запах.
Не повстречав ни одну из её территорий.
Герр-маника
У меня был знакомый по имени Отто Бисмарк.
Он носил меховые тапочки.
Плавал по воскресеньям.
Любил попугаев.
Ругался с женой до визга.
И никогда не ездил в страну Рас-с-сею.
Я ему говорила:
Mein Lieber!
my Darling Отто,
ну бросьте вы к черту свою малокровную Frau!
А он отвечал мне, что нужно любить кого-то,
включал мп3 и прощал под напевы НАУ.
И так было больно смотреть на него, влюблённой.
Вбивая под кожу раствор из породы камфор.
Я век умирала, а после другой знакомый
в любви признавался цитатами Mein Kampf ' a.
Марш победителя
...А лица деревьев казались бритыми.
Я шла в одиночку, расправив Авеля.
Победа краснела своими битвами,
которые мы за собой оставили.
Я шла в одиночку. Карманный памятник
ужасно гордился своим величием.
И падало — небо, и звезды — камедью
стекали в асфальтное безразличие.
Я шла — босиком, тишиной, бульварами.
Считала осины своими кольями.
С какой бы я радостью проиграла вам,
когда бы вы это — хоть раз! — позволили.
Наличие дома нужней, чтоб туда не писать.
И улицы липнут, как пух на губах Птицелова.
Ты только молчи, если будут меня убивать.
Наличие Смерти
дороже
наличия
Слова.
Кто раньше стрелялся — в себя продолжает стрелять.
Кто брал твой почтовый,
тебе безразличен,
как паспорт.
У времени наста
есть ценное свойство — «опять».
Все прочие свойства работают только по красным.
И улицы — липнут.
И город похож на коня.
От этого кофе во рту непроглядная вьюга.
Пожалуйста, люди, не больно убейте меня.
Наличие Смерти
скорее
наличия
Друга.
МузЫчность
На самом деле муза длинношеяя,
Как Белла Ахмадуллина.
Извне
слова приходят в виде приглашения,
как пропуск к нескончаемой весне.
Давно бытует музы двуязычие:
слова-музей — и музыка из слов.
И жжет, и ржет,
довольна неприличием,
как маечка с нашивками fuck off.
Есть что-то в ней от древней бухгалтерии:
проступки и прозрения в кредит.
С процентами оправдывать доверие
приходит бронзы звон или гранит.
И тем вдвойне поэты виноватее,
когда подделки замуж выдают.
Пусть пишут хрестоматии предатели.
К ним музы все равно не подойдут.
Задохнись от наркотиков.
Или от скуки.
Все равно не найдешь свой потерянный мир.
Я смотрю на твои волокнистые руки
и уже не пугаюсь наличию дыр.
Я смотрю на глаза, дорогие до смерти.
Каждый отблеск огня по-особому лжив.
Я уйду.
Ты уйдешь.
И кого пожалеть мне,
если каждый из нас одинаково жив?
Я не буду жалеть!
Тем не менее — жалко.
…мне тебя не спасти…
…ты меня не простил…
Я смотрю,
как ты плавишь себя зажигалкой,
и тихонько реву от отсутствия сил.
Государство — это он
Господин государство!
Мне кажется, я старею.
Мне больше не хочется вас и себя менять.
Не хочется плакать.
Не хочется лезть на шею.
Не хочется пере-,
и про-,
и вообще -живать.
Господин государство,
мне хочется быть кораллом.
Скромным, послушным
— и строить со всеми риф.
Многие мне говорили, что я устала:
— верю
— не верю
— ищу отпускные рифм.
Многие мне говорили, что я растрачу
сны до копейки,
себя не одев в броню.
Только подумайте:
сколько живой удачи:
веку на блюде быть поданным как меню.
Только подумайте:
подданство без границы,
а не до паспортных смен и кредитных нор
………………………………………………
— Господин государство!
Вы будете очень злиться,
если я временно выставлю вас в игнор?
К моему двадцатилетию
Я человек с двадцатилетним стажем.
Да будет Бог к писателям пристрастен!
Моих ошибок путь многоэтажен,
поэтому особенно прекрасен.
Многоэтажен, но — немногословен.
Мой путь — он мой, каким бы ни был он.
Среди чудес мобильных колоколен
и жидкокристаллических икон
спешит.
Хрипит,
прокладывая шпалы.
Ползет неопалимой целиной.
Мой путь один — других путей немало.
Мой путь один — поэтому он мой.
Поговори со мной.
Мне очень плохо.
От Горького.
От эха за спиной.
От вечера, от вечности, от вдоха,
от выдоха - и от себя самой.
Поговори со мной.
Мне слишком мало
уже перенесенных разберих.
Не выбрала, поскольку выбирала
не для того, не тех и не таких.
Поговори со мной.
Скажи хоть что-то.
Какой-нибудь "привет" или "пока".
Дрожу.
Дышу.
Подсчитываю льготы
на право предпоследнего звонка.
Янке Дягилевой
От гранитного лба —
проколачивать стены.
От большого ума —
вниз лицом по реке.
Здесь на выставке душ стекленеет измена.
Здесь любовь предлагают в живом уголке.
У колодца нет дна.
У вины — виноватых.
— Смерть идет по следам.
— Так следи веселей.
Из фарфора и льна,
из картона и ваты
создадим антураж гуттаперчевых дней.
И не нужно прощать.
И не нужно прощаться.
Каждый может лететь
— ровно десять секунд.
А когда мы умрем —
чередой декораций
дорогие рекламы
спокойно пройдут.
От большого ума.
Без особого шума.
Нас спасает «Тефаль» от излишества бед.
Не болеть!
Не жалеть!
Не влюбляться!
Не думать!
— продавая себя за шмотьё и обед.
Как вы осиротели: люди, книги,
меня по недосмотру не добив.
Кармен гадала глупому Цуниге,
а Гончаров дописывал «Обрыв».
Белел туман, застенчивый, как парус.
Волхвы бутыль делили на троих.
Своей судьбы ни капли не осталось.
Осталось жить приметами других.
Живут часы. И степь. И лист больничный.
На шеях нив живой дорожит ледок.
Душа ушла не пойманной с поличным,
но был побег ей, видимо, не впрок.
М.А. Волошину — от меня
Тети.
Дяди.
Бляди.
Дети.
Чайхана чадит кофейней.
— Макс, пожалуйста, не верьте.
Это место коктебельней
даже сотни «Коктебелей»
Сердолик приклеен к шее,
как линолеум к прихожей.
Нео-
недо-
пере-рожи
в диалогах:
«...Я потею...»
«...Двести баксов за неделю...»
«...Сколько стоит ваша дама?..»
«...Эй, козел, уйди с дивана...»
«...Елы-палы! Дайте спичек»
«...Щас бы пару медсестричек...»
Разлетелись!
Слишком долго
отдыхают скал копыта.
— Макс,
хотите,
я двустволку
подарю вам для защиты?!
И я засыпаю. И я забываю Имя.
Мне снится Дантес и его пробивная меткость.
И хочется выпить. — Точнее, запить другими
твое неналичие или свою нелепость.
От этого тошно:
от мыслей, разлитых мимо,
от глупых таблеток,
от сна,
от плохого чая.
И хочется вымыть,
— точнее, отмыть от грима, —
последнюю душу, которой уже не чаю.
Иллюзия выжить похожа на смену дома.
На старую обувь.
На пластырь, когда упала.
…И я засыпаю.
И кажется незнакомой
двуспальная площадь остывшего одеяла.
Шестое февраля. Вокзал.
А ты не заметил, меня уже нет.
Иду потихоньку, как дождь или снег.
А рядом
английский,
ангина
и запах
«Шанели»,
шинелей
и в елочных лапах
остатки тепла и остатки комет.
А ты не заметил, меня уже нет.
А в сердце
печаль
обвенчать
не успели.
Так странно,
так радостно
пахнут метели.
— Так дымно гореть в кожуре сигарет…
А ты не заметил, меня уже нет.
А возле
морозным
распяты узором
все небыли,
были,
какие-то ссоры…
И все притворялось. — Один турникет
по-прежнему знал, что меня уже нет.
Парфюмер
Здесь всё притворяется мнимым,
здесь всё притворяется мной.
Жизнь пахнет деревней и дымом,
жизнь пахнет бульваром и хной.
Здесь каждый навеки случаен,
здесь каждого бьют напрокат.
Жизнь пахнет свечами и чаем.
Здесь ждут, и живут, и гостят.
Жизнь пахнет... Да чем ни спросили б!
У каждого свойский уют.
Без запаха только Мессия,
которого здесь — продают.
Моя вечность живет в разговорах,
на заборах,
исписанных русским,
на укусах
собак и соседей.
Ты не бойся, родная, доедем!
Ты не бойся,
используя уксус,
можно смыть заржавелость с доспехов.
Словари двадцать-энного века
нам подарят пластмассовый кубок...
Моя вечность в потоке маршруток!
Моя вечность — под столбиком пыли,
в волосах,
голосах
и простудах...
Моя вечность!
Тебя не любили.
Моя вечность!
Тебя не забудут.
Мертвыми ладонями не выхлебать реки,
мертвыми губами не расскажешь эпилог.
Маленькие, маленькие люди-островки
просят океан не заходить через порог.
Просят не выдумывать — и вежливо на чай.
Крестятся-невестятся. Клюют через плечо.
Маленькая, маленькая глупая печаль
смотрит недоверчиво и спорит что почём.
Кто кого не понял — тот того и не простил.
Кто кого выдумывал — да тот тому и бог.
Зареву-завыревусь, чтоб не хватило сил,
только бы побегом не изматывался срок.
Только бы в петлю мешали волосы пролезть,
только бы истерика не встала на курок.
Мертвое животное не ощетинит шерсть,
мертвыми ладонями не выпутать клубок.
День был обычный, спокойный и хмурый.
Такой нормальный, что даже тошнит.
Вдруг вышел Закат, разложил партитуры
и начал играть свою пьесу навзрыд.
И все зарыдало.
Рыдало.
Рыдало,
пока от росы не остыла трава.
И прямо по телу Живого Журнала
опять проступили живые слова.
И страх был казнен,
по-английски,
как Кромвель.
И ты доверял свои губы моим.
Закат доиграл и ушел к себе в номер,
оставив коньяк и сюжеты другим.
Аутодафе
Я сделала глупость. За глупости платят.
Желательно — в сердце. Желательно — пулей.
Так требовал казни Шестнадцатый Капет.
Ему обещали и не обманули.
Но вряд ли поймет он, забытый, кружавный,
мои гильотины, моих робеспьеров.
— Как жарко!
Как жалко картин и диванов...
— А я себя чувствую новеньким сквером,
в который забыли поставить деревья.
Одна обнаженная теплая почва.
Я сделала глупость, и я индевею
от веса ударов, простых и заочных.
Я сам себе Данте! Единообразье
кругов и кружочков. — Миры и минуты.
Я сделала глупость. Я требую казни.
Ну где же налитая вами цикута?
Девочка
В тумбочке — бисер и маска от первых морщин.
Чувствуешь,
как стареешь и — что придется.
Каждое утро в одном из соседних мужчин
учишься видеть сообщника детоводства.
Больше не куришь.
Меньше пружинишь кровать.
Пьешь — кока-колу.
Думаешь — о бейсболе.
Взрослая девочка,
как тяжело выбирать,
между мечтами, битлами и пергидролем.
Буду жестокой.
Я знаю, о чем пишу.
Только мне легче от вымысла в половину.
Так же влюбляюсь, стесняюсь, боюсь, дышу,
так же вверяю чужим горячо любимых.
Сколько крестилась,
а кажется -
ты во всех.
С развитым телом,
с умом, безусловно, длинным.
Как хорошо —
ты не знаешь других помех,
кроме борьбы с нарождающейся морщиной.
Сделаю выбор.
А выбор закончит меня.
Выпьет.
Закурит,
не вытерев нож о портьеры.
Выйдет на публику.
Громко попросит:
-Коня!
бросив меня подыхать при отсутствии веры.
Выбор - счастливый.
Он снова меня доконал.
Может, не я - а меня в этот раз выбирали?
Лайнер "Мечта" бортовой потеряет журнал.
Выбор найдёт и слегка переправит детали.
Выбор - наивный.
Он думает, это спасёт
тех,
кто тела заплетает друг другом в канаты.
Есть только руки, и плечи, и кожа, и пот -
все остальные бессмысленны - и виноваты.
Господи, что происходит?
Скажи мне:
— Что же?
Меня не читают.
Или не так читают.
Вскрывают стихи.
Берут перочинный ножик
и тоненько-тоненько рифмы себе срезают.
Везде расписание:
— в морге,
— в любви,
— в маршрутке.
Ты смотришь в глаза мне, а видишь масонские ложи.
Мы знаем, как вылечить страх.
Или боль в желудке.
А вылечить смерть почему-то никак не можем.
Ссоры, соринки и sorry метут из дому.
Скрещение судеб давно превратилось в узел.
— Ладно, Господь,
мне пора
передай другому
вечную память моих пожилых иллюзий.
Погонов тишины погонным метром
зима коснулась будто невзначай.
Природы терпеливый архитектор
неслышно форматировал печаль.
И падал снег.
На небо и на крышу.
По витражам зазубренных домов.
Не приходи. - Я больше не услышу.
Все голоса изучены давно.
Не приходи.
От елочных объятий
осталась пыль, от челки - бигуди.
-ни писем
-ни прощаний
-ни распятий
не надо.
ничего.
не приходи!
На жизнь поэтов
Нет у поэта ни пола, ни пола.
Первый - животный.
Второй - не помыли.
В вечность сползают стихи-приговоры,
не замечая, что этим убили.
Гибнут друзья, превращаясь в знакомых
или в живущих в Сети астронавтов.
Гибнет любовь под воздействием сонных,
старых и плохо вменяемых фактов.
Жизнь погибает всеместно, всечасно.
Жизнь подменили движением ловким.
Нет у поэта ни горя, ни счастья.
Есть только томик в посмертной трактовке
Из тишины превращаясь в чужую вину.
Из темноты выпрямляясь в подобие бога.
Чаще и чаще мне кажется, что не пойму,
в нынешний раз куда выведет эта дорога.
Резала пальцы и прятала кровь в рукаве.
Мятым стеклом по рецепту талантливой группы.
Поиск себя только Rambler'у будет внове.
Мне же учиться искать по-хорошему глупо.
В данном контексте "хорошее" - жертва всего:
жатву души Комбайнер совершает по кругу.
Каждый в другом убивает себя самого:
два близнеца, ненавидящих сходство друг друга.
Две - неразрывных? разорванных? цельных? - петли.
Твой бронепоезд - герой запасных вариантов.
Мой сумасшедший,
наигранный,
нежный Дали,
сколько кругов мы уже отмотали у Данте?
Письмо полковнику, которому не пишут
Еl coronel...
no tienе...
le escriba...
Сезон дождей.
Костюм не по погоде.
Он ждет чудес от каждого прилива,
не зная, что их не было в природе.
Колумбия. Перевороты. Сырость.
Голодный кофе на обед и завтрак.
И почтальона жжет его настырность:
-Вам писем нет.
не приходите завтра!
Но он придет, свободен и зависим
от вечности и петушиной бойни.
— Хоть вам никто не отправляет писем,
вы все равно дождетесь их, Полковник.
*el coronel no tiene quien le escribа - Полковнику никто не пишет(Г.Г.Маркес)
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 1 Просмотров: 1001
|
