ЯНА САВИНОВА

Санкт-Петербург, РОССИЯ

Окончила два ВУЗа: СПб Академии Культуры им. Н.К. Крупской и юридический факультет СПБГУ.
Пишет около 2-х лет (первое стихотворение было написано летом 2006).
Лауреат конкурса (фестиваля) «Струны Фортов»(номинация «поэты») (2007)
meridian-ksp.spb.ru/festivals/fortinfo7.html

Страницы в Сети:

СТИХИ.РУ www.stihi.ru/author.html?lasy77
ЛИТСОВЕТ.РУ www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=68...


В нарочном полумраке ресторана

В нарочном полумраке ресторана
Как в теплой темной полости касатки.
Пью горький чай, и заедаю сладким,
И думаю, как просто все и странно:
Я словно часть живого организма,
Когда на мир взираю через призму
ПустОты заполняющих вещей.
Столы здесь держат марку и тарелки,
Глубокую и рядом пару мелких -
Вместилища для макарон и щей,
Две люстры, как гигантские кастрюли
Свисают с потолка и плащ на стуле,
Как будто чья-то сброшенная кожа,
Лишенная осмысленности тела,
И ставшая на время не дороже
Тряпья, и здесь лежащая без дела,
И блеклая картина со стены
Стекает недвижимым водопадом,
Подсвечник с битой пепельницей рядом,
А в нише две фигурки костяных -
Образчик ширпотребного искусства,
Все вызывает смешанное чувство
Слиянья пустоты и бытия,
Движенья и статичности пространства,
Того, что хаос тоже постоянство,
Что там, где всё, там может быть и я.
Мой слух проникнул в зал для не курящих,
Там кто-то смачно разгрызает хрящик,
Так время точит горные хребты -
Пришла мне вдруг нелепая идея,
Но звон приборов вновь напомнил, где я,
Меня качают волны дурноты.
Однако, и с чего мне стало дурно?
Наверно, это происки Сатурна,
Застрявшего сегодня где-то в раке,
А впрочем, это все быть может враки,
Уж слишком веско и карикатурно
Сидит напротив грузный господин,
Чье тело мне напоминает глыбу,
И ест свою разваренную рыбу
Под сенью чуть приспущенных гардин.
А рыбьи растопыренные кости,
И на другой картине ветхий мостик,
Подделка под не раннего Моне,
Опровергают вечность океана,
А господин из брючного кармана
Уже, потея, тянет портмоне.
Я снова отмечаю, что все просто -
Он, видно, заражен болезнью роста,
А, может, это в нем еще болит
Убитая и съеденная рыба,
Стремясь к перерождению, а либо
Банальный поджелудочный колит.
Встаю и выхожу в осенний воздух
Горит фонарь - уже довольно поздно,
На улице свежо и ни души.
Хотя я не встревожена нимало,
Такого, чтобы время опоздало,
Не может быть, и мне ль за ним спешить.

Любовь

Если в летнюю ночь влажный воздух печалью пронизан,
И сквозь шелест дождя слышен шорох скользящих ступней,
Это бродит любовь мимо окон по мокрым карнизам.
И под ней спящий город. И звездная бездна над ней.

А зимою любовь, по подъездам шатаясь бродяжкой,
Молит бога за всех, не пустивших ее на порог.
И стоит под дверьми, потому что, ей стыдно и тяжко
Клянчить взгляды случайные на перекрестках дорог.

Эта девка с глазами взлетевшей и раненной птицы
Постучится и к вам - так впустите, налейте вина.
Что случится потом, или что никогда не случится,
Это будет уже не ее и не ваша вина.

А, однажды войдя, она тут же забудет пароли.
Будет с вами смотреть до утра фильм с печальным концом.
Будет вас украшать, словно пробуя разные роли,
То бумажной короной, то медным колючим венцом.

Будет утром горчить на губах остывающим кофе.
Будет в горле першить дымом чьих-то чужих сигарет.
Будет плакать о тех, кто был тоже распят на Голгофе,
Но о ком в ваших книгах ни слова, ни полслова нет.

Будет с вами трястись в не протопленных грязных вагонах.
Или дергать стоп-краны несущих вас прочь поездов.
И писать адреса на замызганных стеклах оконных.
И губами ловить ваш тяжелый простуженный вздох.

Будет следом за вами идти по больничным палатам,
По казенным домам, по знакомым и по кабакам.
Но однажды, отстав между Питером и Ленинградом,
Потеряет ваш след и, заплакав, пойдет по рукам.

Холод лестничных клеток теперь ощущая под кожей,
Вы пройдете свой третий этаж и посмотрите вниз.
И вздохнете о том, что ночами вас часто тревожит
Дождь, роняющий капли на ржавый оконный карниз.

Этот город

Словно дохлая рыба сухими губами
Этот город все ищет свой ржавый крючок.
Сбитый с толку воспитанник фильмов о БАМе.
Потерявший шесток, удивленный сверчок.

Этот город – калека пожизненной стройки,
Где гламурные дети ударных отцов
Словно штемпелем шлепают барные стойки
На отмытые лица парадных дворцов.

Этот город навечно записан в анналы
Утвержденных и не отработанных схем
По текущему сливу отбросов в каналы
Где что было ничем, вновь становится всем.

Этот город гранитных поэтов и сфинксов
Поднимает вверх руки колонн и мостов
Перед каждым заезжим, кому и не снится,
Как здесь делятся литры на десять по сто.

Ошалев от свободы в угаре момента
Здесь еврей по таджику идет на парад.
И гоняет потасканных интеллигентов
По промозглым трущобам отец-Ленинград.

Убаюканный лязгом товарных вагонов,
Видит пошлые сны блудный сын-Петербург.
А под ласковой сенью горящих неонов
Кормят толстые папы худеющих дур.

Да, наверное, зло и, наверно, немудро -
Я смердящим пятном на тебе остаюсь,
Город траурных рамок на камне абсурда,
Нерушимый, свободный от братства союз.

Вокзал

О как смотрел простуженный вокзал
На поезд, расстающийся с перроном,
На то, как окна синего вагона
Закат с прощальной нежностью лобзал.

Привыкнуть не сумел за столько лет
Седой вокзал к надрывам расставаний,
К людским попыткам выразить словами,
Как их сердца за кем-то рвутся вслед.

И равнодушно щелкали часы
Своей упрямой беспощадной стрелкой.
Для них все это было слишком мелко,
Когда ложилось время на весы.

Стыдясь, смотрел, беспомощен и хмур,
Поникший флигель с башенной верхушки
На то, как деловитые старушки
Бутылки собирали возле урн.

Сновали мимо ноги и пальто,
Авоськи, чемоданы и баулы.
Колонна в зале ожидания уснула,
Читая расписанья поездов.

Вокзал смотрел, как кто-то приезжал
С надеждой, что он здесь кому-то нужен,
И жались голуби, нахохлившись от стужи,
К поребрикам, когда гудок визжал.

Но все же знал вокзал, как ни крути,
Что смысл есть, что это не напрасно,
Ведь к суете дорожной безучастна,
Возле табло последнего пути

Стояла женщина на вид лет сорока.
И пряча в воротник немодной шубы
Полуулыбку, тронувшую губы,
Она ждала Его издалека.

Не наша вина

Пустоцветы былых поколений,
Наша кровь как палёнка дурна -
Пили мы от ума и от лени…
Впрочем, это не наша вина.

Словно сладкую манну глотали
Пыль торёных стадами дорог,
В редкий час непонятной печали
Мы небрежно взводили курок,

И одним заряжали патроном,
По старинке пытая авось,
Ну а если шальная, то - что нам -
Все одно через душу насквозь.

Мы азартно плевали в колодцы,
Жарко споря, чья гуще слюна.
Щурясь, пятна искали на солнце…
Впрочем, это не наша вина.

Утомленные знанием жизни,
Той, что прожита кем-то другим,
Находили мы отдых в туризме:
Распевая отечества гимн,

Мы глушили текилу и виски,
Допивая по-русски до дна,
Поносили свои обелиски…
Впрочем, это не наша вина.

Возвращаясь домой, в бездорожье
Мы ругали судьбу и чертей.
И похмельной надушенной рожей
Мы кривили гримасы страстей.

Бились в двери открытого храма,
То ли лбами, а то ли мечом,
Звали бога то кротким, то хамом,
То создателем, то палачом.

То пускались в безумные плясы,
Вкруг костров из непонятых книг,
То, ни разу не мерявши рясы,
Осуждали ушедших расстриг.

Мы толкаясь и падая лезли
В бутафорский картонный дворец,
Забывая «зачем» ради «если»,
И как водится, каждый, кто лез,

Не хотел быть последним и первым,
Кто получит ничто и сполна.
Мы теперь лечим печень и нервы…
Впрочем, это не наша вина.

Этюд с фруктами

Мне снился сон, как через пару лет
Мы ели фрукты на разобранной постели,
Дремали тени на моем прозрачном теле,
А на руке, искрясь, светлел браслет.

То был конец изнеженного дня,
Но поперхнулось время косточкой арбузной,
И солнца диск краснеющий и грузный
Смущал нагой округлостью меня.

Ты очищал разломанный грейпфрут,
В моем мозгу порхали стайками задачи:
Не переставить ли нам мебель чуть иначе -
Комод туда, а шкаф, пожалуй, тут.

Мы обсуждали, не пойти ли нам в кабак,
Отведать на ночь не фильтрованного пива,
Я говорила, что в питье не прихотлива,
И лез в окно досужий лай собак.

Ты говорил, как сам неприхотлив,
Как свет от лампы преломляется на коже,
И как продать твой старый Опель подороже,
А я ногтем скребла индиго слив.

Под фонарем грел плечи старый дом,
Наш разговор был незатейлив и неспешен,
Слова скакали, словно косточки черешен
В раскрытую чуть липкую ладонь…

Ночь скрала очертанья наших тел.
Ты потянулся сонно на постели
И мне сказал, что это все на cамом деле,
А я тебе кивнула в темноте.

Пустота

В моей продуманной квартире
Все вещи на своих местах:
Комод. Флаконы - словно в тире
Утята на стальных шестах.

Макают хрупкие головки
В пучину радужной волны.
Очаровательно неловки.
Фантомных запахов полны.

В шкафу у тлена под прицелом
За датами не видя лет,
Не признавая время в целом,
Шуршит костюмами скелет.

Трюмо пристрастно отражает
Пространства блеклые глаза.
А ветру в комнату мешает
Пробраться штора-егоза.

Венцом хрустальным блещет люстра,
Светило северных ночей.
Ее прозвали Заратустрой
Огарки умерших свечей.

На тумбе дремлет чашка чая.
Экрана всполохи светлы.
И тень скользит, не различая
Где тупики, а где углы.

Мрачны межкомнатные двери,
Как постовые на войне.
Они входящему не верят,
А выходящему вдвойне.

На кухне сохнет булка хлеба.
Цветным рубашечкам конфет
Она завидует. Как небо
Прозрачно-призрачен буфет.

Хранит молчание посуда.
Но знают полочек мосты -
В природе каждого сосуда
Есть ген звенящей пустоты.

Вода из крана в лету каплет,
Стекая с белого крыла
Изящной раковины-цапли,
Что жмется с краю от стола.

Мой дом в расставленные сети
Предметов ловит пустота.
Фигура времени в корсете
Часов двусмысленно проста.

Женщина с янтарным цветом кожи

На краю неведомой земли
Дремлет море на песчаном ложе.
Там хранит закатов корабли
Женщина с янтарным цветом кожи.

Собирает в ситцевый платок
Звездный бисер, бриза колыханье.
А луны прозрачный лепесток
Чуть трепещет от ее дыханья.

К ней заходит смуглый рыболов,
Лишь рассвет опустит в воду весла,
Дарит сердце и венки из слов
О любви, что в этом сердце бьется.

Лишь печальный взгляд ему в ответ –
Так бывает иногда на свете,
И у рыбака надежды нет,
Что латать потрепанные сети

Будет та, которой в вещем сне
Раз явились в завитке дорожном
Белый город, и пушистый снег,
И мансарда, где живет художник.

Там восход неловкою рукой
Проливает серебро на крыши,
Там не бродит легкий бриз морской,
И небесный парус не колышет.

Там укутав ноги в теплый плед,
Пьет художник чай из старой кружки,
И глядит, как солнце на стекле
Робко лижет ледяные стружки.

А лишь ночь на лунную постель
Звезд насыплет, он уснуть не сможет…
И к утру проснется на холсте
Женщина с янтарным цветом кожи.

Не герой
Ты не первый и не второй,
Тебе, в общем, не нужен номер.
Наше время, но не герой -
Ведь герой на Кавказе помер,

Или, кажется, был убит
Лет тому… впрочем, что за дело!
То ли пуля, а то ли быт…
Говоришь, и тебя задело?

Взгляд твой холоден, а наряд
Чуть небрежен и чаще черен.
А ты знаешь, был, говорят,
Не таков господин Печорин.

Говорят, что ему к лицу
Шел мундир, но сейчас не в моде
Хвастать выправкой на плацу,
Да и ты не Печорин, вроде.

Так затаскана эта роль,
А спектакль безнадежно вечен.
Были Гамлет и Чайлд Гарольд,
Тебе крыть уже просто нечем.

Их провал у тебя в крови,
И ты больше не ищешь смысла.
Только лишь иногда язвишь,
Про себя улыбаясь кисло.

Кто сказал, что в море есть какая-то тайна?

Кто сказал, что в море есть какая-то тайна?
Бесконечность замкнулась там, где чернеет дно.
Этот колкий норд сюда занесло случайно,
Ну а если нет, то, в общем-то, все одно.

Глубина уже смешала свой блекло-синий
Полу-спектр с пастелью, что расплескал закат.
Пустота вошла в кривизну хаотичных линий,
Отраженных от расширенного зрачка.

Помутневший взгляд полупьяного капитана,
Что давно забыл горький привкус соленых брызг.
Очень скоро я, как и он, от себя устану,
И тогда напьюсь, как и он, непременно вдрызг.

А пока я, щурясь от ветерка и дыма
Старой трубки, слушаю, что там давным-давно…
И смотрю, как баржи хмуро проходят мимо,
И как он плюет - ему-то, мол, все равно.

Я хочу спросить о том, что такое вечность.
Но, смутившись, вдруг тихонько прошу: «Налей».
Он уже не здесь и не держит сутулых плеч, но
Говорит: «Спроси у кладбища кораблей».

В гостях

(сказка)

Ну что же вы застряли на пороге?
Скорее в дом, Вы вымокли в дороге,
Пускай глоток вина и медальон
Украсят нашу светскую беседу,
Так кстати, что Вы с улицы к обеду,
Мы вам дадим приборы и нальем.»

Хороший тон - избитая уловка.
Смущаясь, я расшаркалась неловко
/Наверно, я казалась им смешной/:
«Спасибо, но мне как-то неудобно,
Вести в приличный дом свою бездомность,
Она все время вяжется за мной.»

Хозяйка мне сочувственно внимала,
Твердя: «Вы не стесните нас нимало»,
И в темной челке прятала глаза.
Слова как гулкий звук пустой фанеры
Повисли, но хорошие манеры,
Отрезали нам все пути назад.

И я так опрометчиво решилась
Отдаться на наигранную милость
Хозяев, и протиснулась под сень
Их чуткого изысканного дома,
И словно злою силою ведома
За мной вползла моя смешная тень.

И в тот же миг за ней без разрешенья,
Презрев мои запреты и смущенье,
Ворвались ветерок, туман и дождь.
И развалившись на нежнейшей коже
Дивана, дерзко корчили мне рожи,
Что, мол, от нас так просто не уйдешь…

Меня за стол радушно усадили.
И я - актриса маленьких идиллий,
Играемых меж стульев, блюд, свечей,
Смотрела с выраженьем горькой муки,
Как тень моя, взлетев, ломала руки,
На время став потерянно ничьей.

Торшер смотрел, как пламя свечи лижет,
А тень, уже не зная, что ей ближе -
Хозяйкин ли изящный гибкий стан,
Мои ли чуть ссутуленные плечи,
Решила, наконец, что в этот вечер
Приветливей хозяйкины уста.

И тень при ней была как в услуженье,
Ловила каждый жест, кивок, движенье,
Изгиб плеча, головки поворот.
Но, видно, не умея быть изящной,
Кривлялась так нелепо и кричаще,
Хозяин аж раскрыл в испуге рот.

Тут скрипнула смущенно спинка стула.
Хозяйка как-то нервно кашлянула,
Взглянула на настенные часы,
Что в тесной разукрашенной избушке
В плену держали юркую кукушку
Для дела или просто для красы.

И в шаль закутав хрупкие ключицы
Сказала: «Как же время быстро мчится…»
Но тут вмешался вежливо туман:
«Надеюсь, разрешите вставить слово?
Кто ловит время, будет без улова.
А вот загадка ищущим умам:

Как самый распоследний грязный нищий,
Богаче может быть, а также чище
Чем бледный франтоватый светский лев?
Подсказка в виде схожего примера -
Возможно ль отличить по интерьеру,
Где светлый дом, а где обычный хлев?»

Тут ветер встрял: «В прошедший понедельник
Меня несло в метро /я был без денег,
Изрядно погулял на выходных/,
И в сумрачном промозглом переходе,
Одетая совсем не по погоде
В пальто, что позабыло дней иных

Беспечную весеннюю нарядность,
Старуха нищей доле покорялась
С протянутой морщинистой рукой.
И верите ли Вы, невероятно,
Руки дрожащей старческие пятна
И взгляд.. да взгляд, затравленный такой

Во мне во что-то бились и болели
Уже почти что целую неделю,
И лишь войдя в радушный этот дом,
Где шерсть ковров и шелк витражных окон
Для всех вошедших вьют уютный кокон,
Мне сразу удалось забыть о том.»

Притихли все, лишь дождь тихонько плакал,
Мочил паркет, сиявший бледным лаком,
И на полу в звенящей тишине
Уже цвели уродливые пятна,
Темнея так нелепо, неопрятно.
И что-то страшно вздрогнуло во мне:

«Сейчас мы будем изгнаны с позором…»
Но тут, хвастнув классическим узором,
Открылись палисандровые двери,
Впуская тело царственной борзой.
Туман моргнул, глазам своим не веря,
Дождь поперхнулся высохшей слезой.

Пес рад был столь занятным незнакомцам,
Хозяева, гордясь своим питомцем,
Забыли ненадолго обо мне.
Их ахи, вздохи, речи обороты
Хвалили все достоинства породы
А также соответствие цене.

О, как мне тяжело их было слушать!
Я пса поймать за шелковые уши
Хотела и, презрев приличий гнет,
В собачьих глаз озера поглядеться,
Я знала, в них растрепанное детство
Мне весело и хитро подмигнет.

Был ветром в псе щенок уже разбужен,
Уж он вилял хвостом, скользил по лужам,
Пролитым на пол давеча дождем.
Тут ветер подскочил: «Чего мы ждем?

Умеют в этом доме веселиться!»
Хозяев же встревоженные лица
Сменили смуглый цвет на белизну.
Хозяин без излишних церемоний
Ловил мой ветер в липкие ладони,
Но ветер извернувшись, улизнул,

Задел плечом ореховую полку,
И на пол мириадами осколков
Просыпался обиженный хрусталь.
А ветер, проворчав, что слишком тесно,
Забился скромно в угловое кресло,
Прикинувшись, что будто бы устал.

Страшнее той беды и быть не может!
Хозяин громко выдохнул: «О Боже!»
Забывшись, я вскричала: «Пустяки!
Я слышала, что к счастью бьют посуду…
Они, к тому же, больше так не будут!
Простим проделки взбалмошных стихий!»

Хозяйка прошипела: «Очень мило…
/Терпение ей видно изменило/
Судить о том, конечно же, не вам!»
И так, дрожа под нимбом хрупкой лампы,
Смотрела, как пес вымокшие лапы
Пристраивал на кремовый диван,

Обитый тонко выделанной кожей,
Ценящейся значительно дороже,
Чем шкуры сотни ласковых щенков,
Отобранных у безответной лайки,
И к радости улыбчивой хозяйки,
Ободранных руками скорняков.

Мне стало у камина как-то зябко.
"Немая! Я смолчу сейчас! Я тряпка!"
Туман поднялся: «Нам пора уже.»
Хозяин поглядел брезгливо в кресло,
Где жался ветер, но опять воскресла
Приветливость в хозяйкиной душе,

Промямлив: «Да ну что вы, в самом деле!
Вы нам еще ничуть не надоели,
А впрочем, если вас зовут дела…»
Вздохнув, я поднялась из-за стола.

И снова неуклюже и неловко,
Как пойманная за руку воровка,
Я пятилась к распахнутым дверям.
Хозяин же казнил меня молчаньем,
Но сжатый рот и холод глаз кричали:
«Признаться, я вам больше доверял!»

Я шла, а за спиной их дом был светел.
За мной тащились хмуро дождь и ветер,
Готовясь к ночи встретиться с грозой.
Хромала тень в объятиях тумана,
И рвался вслед болезненно и странно
Скулеж в чулане запертой борзой.

Здравствуй друг

Здравствуй, друг. Проходи и садись. Мы с тобою сыграем.
Пусть нам выпадут лучшие карты – леса и поля.
Что нам надо? Лишь поле да лес, и не надо окраин.
Чтоб петляла дорога, да не затянулась петля.

Ты сдавай не зевай, да посмотрим расклад:
Мы росли как березы - держались корней.
Без добра нету зла - и быльем поросла
Путь-дорога, и спутались знаки на ней.

Не смешать ли колоду, да взять не свое?
Нет уж, больно просты. Ни корней, ни версты -
Вся колода тузы, на тузах всё кресты.
А за лесом над церковью солнце встает.

Вот и здесь занялось. Так, что жарко тушить.
Пусть само прогорит, хоть и выжжет дотла.
А что пепел - так он отряхнется с души.
Время выметет все. Для того и метла.

Только время в засаде. Стреляет в нас днями с шрапнелью.
Но никак не упасть и никак не подняться с колен.
И никак не понять беззаботную правду емелью.
Крутит кости и жилы ссушает дремучая лень.

Но нам будет, что вспомнить. Так, где же вино?
Попроси во хмелю – во хмелю и простит,
Что мы лили свой яд на святое гумно.
Что прокисло зерно, не успев прорасти.

Я всегда за тебя – разве ты мне не друг?
Разве ты мне не друг? И не муж? И не брат?
Ну а если и так, я не вырву из рук
Твой пятак. Мне не нужно ни зла, ни добра.

Мне нужна лишь любовь. В красном небе распятая птица.
И пока она там, будет искрой в зрачках нам гроза.
А когда упадет, вот тогда твой пятак пригодится.
Но добавь и второй, чтобы мне положить на глаза.

На меня влияют не день, так место

На меня влияют не день, так место,
И состав того, что зовется тестом.
Но пока к спине жмется спинка стула,
Значит, время меня не сдуло.

Я себе не льщу, принимая фору
От часов, и время не кличу вором.
Тесто киснет, время кругами бродит,
Но свое забирает, вроде.

Я смотрю на круг от настольной лампы.
Эти сорок ватт откровенно слабы,
Если желтый круг разрезают тени.
Я хочу ни ума, так денег.

Я сняла халат и пальто надела,
Выхожу из дома гулять без дела -
В доме нет пространства, а только полу…,
Потолок тяготеет к полу.

Там где небо, там и его светило.
Мощность солнца – сто килотонн тротила,
Или даже больше – как скажет физик.
Только как это нас приблизит

К пониманью смысла теней и света,
На пространстве тоже как будто вето.
Я курю вторую – наверно, нервы.
Я хочу не рублей, так евро.

Я иду домой, потому что в доме
Кроме света, есть еще стул и кроме
Этого, важны ли день и место
В уравненье без неизвестных?

Аленка

Не ходи ты на реку, Аленка.
В той реке холодная вода,
Черный омут, верткая воронка,
Бережок – крапива, лебеда.

Не влюбляйся в доброго Ивана.
Тяжело житье за добротой.
Из ее дырявого кармана
Ускользнет последний золотой.

Не смотри в глаза шальной собаки,
Не мани домой и не жалей.
Не заменит жалость доброй драки,
А уют дворовых кобелей.

Не мечтай о том, как в колыбели
Будет спать прелестное дитя.
Что бы детям матери не пели,
Те скорее повзрослеть хотят.

Не дари лукавые улыбки
Ледяной поверхности зеркал.
Красота и молодость так зыбки,
Их сотрет старушечий оскал.

Не читай на сон грядущий сказки,
Да не верь в такие чудеса,
Будто могут быть у Златовласки
Кроткий нрав и долгая коса.

Не ходи ты на реку, Аленка.
В той реке стоячая вода.
В лебеде силки для соколенка,
В омуте для щуки невода.

В том, что море

В том, что море бросается грудью на острые скалы,
Нет трагедии - море не знает ни злости, ни боли.
Как бы кисть живописца упрямо ее не искала,
Он рисует свое отраженье в воде и не боле.

Что в себе ни таят громкий клич неприкаянных чаек,
Шелест ветра по глади волны, или песни дельфинов,
Преломляются звуки течением мыслей случайных,
Растворяясь в сознанье, границ восприятья не сдвинув.

Как бы ни были звезды от нас далеки и огромны,
Не сумев отразиться, сужаясь, вселенная тонет
В зыбкой радужке глаза, на небо смотрящего томно,
И звезда светлячком замирает на чьей-то ладони.

Вечный двигатель

Я для безделья недостаточно богата.
А для работы не достаточно бедна.
Я не гожусь как образец для суррогата.
Но для чего-то, без сомнения, годна.

Не опускаю ни подробности, ни руки:
За восемь дней шестнадцать клубов посетив,
Я с верой в завтра молодящейся старухи
Себя настроила на жесткий позитив.

В бульон дождя макает осень рыжий локон.
Видать, торопится скорее дохлебать.
Покуда сани, снаряженные до срока,
Не унесли ее на вольные хлеба.

Пора задуматься и мне, что дальше делать,
Пока мой мозг не окончательно протух.
Куда нести свое ухоженное тело
И опустившийся до слабой вони дух.

А ну, похлопаю, пороюсь по карманам -
Не завалялся ли какой-нибудь талант.
Я извлеку его на свет и без обмана
Со всей страною разделю напополам.

Я отыщу в себе коммерческую жилку.
Впрягусь, вот только б часом жил не надорвать.
Добьюсь, чтоб стало и не густо, и не жидко.
Чтоб не тянуло ни давать, ни воровать.

Я докажу, что не верблюд, а даже лучше.
Что бог дал каждому верблюду? По горбу.
А я пряма как первомайский теплый лучик
В дырявом, наспех заколоченном гробу,

Который носит по заплеванным задворкам
Хмельной кортеж не то макак, не то ослов
Под хрип мессии, подавившегося коркой
Заупокойных, но не выстраданных слов.

Мой ум забился в темный угол дохлой мышью.
Гоню его оттуда ласковым пинком.
Я свой девиз на загорелой коже вышью:
«Вперед и вверх». Он всем подходит и знаком.

За исключением лишь тех, кто близоруки,
И кто в очках узрел оптический изъян.
Их щит и бич - недоуменья блажь и муки,
Себя явившие в повадках обезьян.

А в прочем, ну их. Я задумываюсь редко
/Вопрос сегодня не на острие копья/,
Как получились из моих пушистых предков
Такие гладкие разумные, как я.

Меня с упрямством гидравлического пресса
Вперед и вверх толкают совесть и родня.
Ведь мне дан разум – вечный двигатель прогресса
С флажком грядущего безвыходного дня.

Осеннее

Стали черными вечера,
Небо выцвело и провисло
Как брезент, а моё вчера
Нынче осень лишила смысла.

Дразнит грязною рыжиной,
В руки тычет мордахой лисьей,
Бестолково за вышиной
Ветер гонит сухие листья.

Забивает в мою гортань
Привкус сырости и простуду,
Я машу на нее: отстань,
Я как кашляла, так и буду.

Время как бы идет вперед,
Только, вроде бы, все на месте.
Значит кто-то, наверно, врет,
Или врут, сговорившись, вместе:

Тротуар, поворот, в окне
Занавески чудной расцветки,
Грузный маятник на стене,
И ворона на голой ветке,

В кулаке проездной билет,
На трамвай, что давно списали,
Три десятка разменных лет,
И в зубах неизменный Салем,

Этот город, что здесь стоит
Черной точкой на пестрой карте,
На скамейке седой старик,
Дождь, и память о прошлом марте.

А хочешь?

Дождь разбился на брызги, волной налетев на город.
Под его ледяными струями как под огнем
Пригибаясь, бежит прохожий, и дождь за ворот
Поливает картечью. А хочешь, мы подогнем
Колени джинсового цвета и, так на диване
Устроившись, будем весь вечер смотреть кино?
А хочешь, играть в молчанку на раздеванье?
Или просто лениться, потягивая вино?
А потом заняться любовью на белой туче?
И нас не заденут дождя ледяные ножи.
Мы станем плавучим костром на реке летучей,
Почувствовав кожей, как в небе пульсирует жизнь.

Вдова да любовь

Шла вдоль кладбища вдова с похорон,
Вслед кричала хрипло стая ворон,
И молчали им в ответ небеса,
И не верили кресты в чудеса.

Бледных щек не солонила слеза,
Да не жгла мольба сухие глаза,
Лишь морщинки притаились у губ,
У беды характер тяжек и груб.

Плечи хрупкие да черный платок,
Веткой сломленной изгиб-локоток,
В тонких пальцах узелок не дрожит,
Ей бы с горем ночь…, да день не прожит…

Обернулась на погост у ворот,
Не торопок головы поворот,
На часовню на рябиновой куст,
И ни слова с запечатанных уст:

Ни молитвы, ни прощай, ни прости,
Тут уж плачь не плачь, крести не крести,
Не пробудишь мертвецов от сна,
А в миру тоска-печаль не красна.

Знать не зря болтают люди - не врут,
Что у смерти норов вспыльчив и крут,
Что живому умереть лишь разок,
А коль умер – шесть кленовых досок.

Вдовья ж барыня - злодейка судьба,
У нее своя гульба-ворожба,
Всяк ее благослови, не злословь,
Скоротают век вдова да любовь…

Скоротают аль вдвоем, али врозь,
Лишь бы горе да с душой не срослось,
Лишь бы сердце оземь не уронить…
Не спеши хандра живых хоронить.

Шла от кладбища вдова с похорон,
Колокольный вслед летел перезвон,
Приняла земля от смерти свое,
Разметало скорбь небес воронье…

Который круг

Который круг - смертельно надоело,
Бежать куда-то, вроде бы по делу,
В плащи закутав бледные тела,
Когда над нами купол светел, а
Земля чернее сажи под ногами.
И в нервных пальцах комкать оригами,
Что время любит складывать из дней,
Нам надоело, но еще трудней
Хотя б на краткий миг остановиться
И посмотреть, как в небе кружат птицы,
И как Нева неспешно и легко
Между гранитных пасмурных оков
Вершит свой неизменный путь к заливу.
А мы так слепы и нетерпеливы,
Нам целый мир и холоден и пуст,
И мы в порыве хаотичных чувств
Бесплодно ищем "что-нибудь о вечном",
И не найдя, хотя бы с первым встречным,
Лишь ночь сведет над пропастью мосты,
Спешим зачем-то перейти на «ты»,
Играть в любовь до нового восхода,
Затем проститься, чтобы в эту воду
Войти опять, но с кем-нибудь другим,
Таким же беззащитным и нагим.
Нас иногда одолевает скука,
Отстрел минут – патроны рубль штука,
И мы берем, пока полна сума,
Чтобы от скуки не сойти с ума.
Нас развлекают новости и драки,
Цветы в горшках и преданность собаки,
Что с детства любит поводок и кость,
Или случайный и ненужный гость,
Его мы поим завистью и чаем
И вот уже как будто не скучаем…
Пусть наши речи и порывы лживы,
Пусть смысла нет, но мы как будто живы,
И под ребром как будто не болит,
Смотреть, как пристань держит корабли
Что кто-то наспех состругал и бросил
В чужом порту без парусов и весел.

Она стояла на перекрестках

Она стояла на перекрестках
В лимонном «мини-гламур» авто.
Давясь коктейлем словечек хлестких
У бога спрашивала: за что?

Ответы были смешней вопросов:
Вот «Жук» и взлетная полоса.
Жуки, конечно, не цапли… Просто
Она взлетала на тормозах.

В глазу соринкой осколок спектра
Недавно пущенной с молотка
Наивной радуги в стиле ретро.
Да, к черту! Хватит с нее пока

Пустых шкатулок, замков с секретом,
Мозгов поломанных и ногтей.

Бокал мартини и сигарета.
Подушка на гостевой тахте.

Бросает полдень на белый кафель
Через распахнутое окно
Кусочки теплых ванильных вафель.
А ей не хочется есть давно.

В ее холодной сухой ладони
Шершавым солнышком апельсин.
Она, как будто обжегшись, стонет,
И запускает с размаху в синь.

Сгустившись, время из крана каплет.
За ширмой возится мелкий бес.
Она мечтает стать белой цаплей
На синем флаге страны чудес.

Она скучает одна в палате.
Не пьет больничное молоко.
Ее душа прирастает к платью
И бьет по зеркалу молотком.

Она оставила шоу-бизнес,
Поняв, что в меру уже худа.
Потом решила уйти из жизни.
Но не решила пока куда.

Бродяги

Значит, Вам не по вкусу моя костяная нога
В серой пене изрядно помятых опавших оборок?
Ну а мне она также, мой найденный друг, дорога,
Как и Вам Ваш щербатый костыль ненавистен и дорог.

Значит, Вам не по вкусу хмельная бродяга весна,
С увязающей в лужах и ей лишь присущей походкой?
Ваша кислая мина, поверьте, ей также грустна,
Но она подле Вас все же греется дружбой и водкой.

Вы меня попрекая моей глухотой, слепотой,
Трете тонкими нервными пальцами толстые стекла
Ваших старых очков и порою свистите простой
Безыскусный мотив, я в ответ улыбаюсь, и блекло

Светит робкое солнце на глянец подлатанных крыш
И на наши видавшие виды потертые шляпы.
Ты не слушаешь улиц, ты снова о чем-то хандришь,
И нам кто-то кричит: «Пшел отсюда, и ты тоже шла бы».

Вот уже мы на «ты», и как будто бы даже близки...
Впрочем, ты, как обычно, в себе. Ничего не ответил.
Эти дождь и хандра размывают дороги мазки
На весеннем пейзаже. Наш путь не впотьмах и не светел.

Так и бродим от грубого окрика, и до тепла,
И обратно, и снова по кругу и так же хромаем.
И все также за нами метут то метель, то метла,
Ускоряя в погоне за вечно сбегающим маем.

Посмотри, этот кем-то продуманный замкнутый круг
Идеален, и, кажется, мы здесь еще не ходили.
Ну? Опять Вы молчите, мой хмурый потерянный друг,
В тщетном поиске внутренних равенств и внешних идиллий.

Солнце плыло, солнце пело

Солнце плыло над снегами,
Подо льдом спала вода,
Лед крошился под ногами
Не идущих никуда.

Кто босой в рубахе белой,
Кто в калошах и пальто.
Солнце плыло, солнце пело
Про красивое ничто.

Кто-то нес в руках котомку,
Кто-то камень за душой.
Лед был ломкий, лед был тонкий,
Глубина была большой.

Не бродяги и не гости.
Ждал их временный постой
На заброшенном погосте,
За не пройденной верстой.

Всадник на гранитном коне

Я пуста как столетняя кость, и как воск не строптива,
И не слышу в созвучии дней никакого мотива,
И в движении стрелок не вижу намека на время.
Так бесплотный Творец ставит ногу в гранитное стремя.

Стук тяжелых копыт /вот единственный звук в этом мире,
Где пространство, сужаясь, становится глубже и шире/
По затертым библейским скрижалям, по тверди Корана,
По воде, по песку, что заносит каньонные раны,

По асфальту шоссейных дорог, по щербатой брусчатке,
По всему, что лежит на ладони в гранитной перчатке.
-------------------

• Гранит - символ вечности и покоя.