СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | АЛЕКСАНДР БУРШ
1521 день назад  Цитата('1522679','1522679','6','609')">Сообщить о спаме
...Висел табачный дым
В замызганном подвале.
На весь кошерный люд
Готовился паштет,
И Бога в суете
Так часто поминали,
Что думалось тайком:
"Его, пожалуй, нет"...
(А. Бурш, стихи Из цикла "Еврейский квартал")
______________________________________________
Поэт родился в России, живёт - в Канаде (Онтарио)
Стихи пишет с 2004-го года, прозу - с 2006-го.
Один из авторов сборников:
«ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ.Из современной русской поэзии Северной Америки"»
mromm.livejournal.com/4475.html
www.litsovet.ru/index.php/publications.book?shop_b...
"Израильский поэтический Ежегодник (2007)".
Публиковался в газете «Вечерний Петербург» и Газете Международного Союза Литераторов и Журналистов «APIA».
www.litsovet.ru/index.php/publications.book?shop_b...
Стихи А. Бурша номинировалисть для участия в литературном конкурсе «Гумилевский трамвай» (2006).
В настоящее время заканчивает работу над своим первым прозаическим произведением – роман в трех частях «Таверна» (фрагменты можно увидеть на интернет-странице автора, см. ссылку www.litsovet.ru/index.php/author.group?group_id=73...)
АЛЕКСАНДР БУРШ: Интернет-страницы
www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=18...
___________________________________________________________
В грустной правде, в чарующей лжи...
В грустной правде, в чарующей лжи
Проступают и лики, и лица.
Сквозь цветные видны витражи
Улетавшие летние птицы.
В грустной правде, в чарующей лжи
Там они, то крича, то немея,
Заполняли собою аллеи,
Заполняли собой миражи
Неприглядной осенней картины.
Жар печи вместе с жаром ангины,
На цветные дыша витражи,
Порождают и правду, и ложь,
Как, придя по следам многоточий,
Ты в шатры осаждающей ночи
Наконец-то меня уведешь
Вот, казалось - и зло, и неистово...
Вот, казалось - и зло, и неистово
Протрубят в свою медь егеря,
И над рощей, поникшей и мглистою,
Пробудится седая заря.
А в печи запылает поленница,
Стихнет стон незалеченных ран,
И в глазах твоих тихо развеется
Отчужденья холодный туман.
Вновь друзья на пороге появятся,
Переполнят собою жилье,
И, впервые склонившись, покается
Непреклонное сердце мое...
Но - в трубе нет ни зла, ни готовности,
И, сводя постепенно с ума,
Покрывает весь мир безысходностью
И готовит к исходу зима.
Вот он - двор, точнее - дворик...
(ТАК БЫЛО)
Вот он - двор, точнее – дворик,
А вернее – целый мир,
Где курил цигарки дворник,
Хмурый и хромой Кадыр.
За Кадыром, у сарая,
Кучковалось пацаньё
И сушила тетя Рая
Посиневшее бельё.
А подальше, у прогалин,
Где Полкан ворчал во сне
И мрачнел товарищ Сталин
На облупленной стене,
Был подвал с дощатой дверкой.
Там я прятал свой кастет
И держали мы с Валеркой,
На двоих, велосипед.
Слева – синий купол храма,
Справа, в обрамленьи дня,
У окна стояла мама,
Поджидавшая меня.
В храме – склад на две артели,
А по этой мостовой
Мой отец пришел в шинели
Из Германии домой...
Говорят – мы жили в годы
Преступлений и потерь.
Я оттуда вышел родом.
Что поделаешь теперь?
Грешно роптать - как говорится...
Грешно роптать - как говорится,
От века Господом храним.
Благодарю, что мог влюбиться,
Благодарю, что нелюбим,
Что Он своей всевышней властью,
Дав мне при жизни разглядеть
Лик неслучившегося счастья,
Не дал от счастья умереть.
Да, чем дышу - о том пишу...
Да, чем дышу - о том пишу,
Тем измеряю все напасти,
Под хвост попавшую вожжу
Воспринимаю, как несчастье.
И бьют порой не в глаз, а в бровь
Второстепенные приметы.
Но обнаженная любовь,
Не тиражируя заветы,
А наполняя ритм стихов,
Предоставляет им свободу
Естественным движеньем слов
Интерпретировать Природу.
ЗОВ
Наталье Артеменковой
Ударит барабан.
Судьбы шальные танцы
Закружат, унесут,
И станешь ты вольнА,
И обретешь себя
В улыбке африканца,
В лиановых сетях,
В упругом взгляде льва.
Наcтупит твой момент -
Сорвешь свои вериги,
Свободной от стыда,
Отвергнувшей вину,
И зазвучат стихи
Сакраментальной книги
Про черный континент,
Про желтую страну.
Расступится волна
Кипящего прилива,
И ветер налетит,
Саванну теребя,
И крикнешь ты земле:
«Я родилась счастливой!
Я припаду к тебе!
Я обниму тебя!»
Кровать, два кресла, круглый стол...
Кровать, два кресла, круглый стол.
Впотьмах нащупанные шмотки.
Глоток вчерашней теплой водки.
Скрипящий под шагами пол.
В рукав попавшая рука.
Кот, развалившийся на стуле.
Щи, забурлившие в кастрюле.
Вкус мяса, хлеба, чеснока.
Дымок помятых сигарет.
Неравномерный ритм ступений.
Влюбленных вздрогнувшие тени.
Подслеповатый зимний свет.
Перила, съеденные ржой.
Обросшие снегами ели.
Обледеневшие панели.
Походка женщины чужой.
Сизарь, клюющий корку хлеба.
Перекосившийся забор.
Безлюдный рынок и собор,
Собою заслонивший небо...
На Иудею опускался вечер...
На Иудею опускался вечер -
Суровых башен меркнущий абрИс,
Креста прямые высохшие плечи,
Ножом вошедший в небо кипарис...
Трещали неуемные цикады,
Косился взгляд ночного фонаря
На травостой запущенного сада,
На смуглый камень стен монастыря.
Кромешный август, первый день недели,
Ущербная библейская луна
И встреча у могилы Руставели
В безмолвии, дрожащем, как струна
На канадскую землю понурые льются дожди...
На канадскую землю понурые льются дожди,
Словно русская грусть пролилась с проржавевших небес.
Я себе говорю: "Подожди, дорогой, подожди -
Там за тучею ржавой скрываются бездны чудес.
Я себе говорю: "Потерпи, дорогой, потерпи -
Это льются дождями знакомые с детства слова.
Их впитает земля и запахнет, как пахнет Сибирь,
И слезой изойдет, как исходит слезами Москва
Напрягла судьба, вот и каемся...
Напрягла судьба, вот и каемся,
Суеверье приняв за веру.
На тринадцати спотыкаются
Наших струсивших душ химеры.
Собираются черной стаею,
Оперенье надев до срока,
Чтоб святых в именины спаивать,
Чтоб шамана рядить в пророка.
Между небом, изрытым оспою,
И землёю, побитой молью,
То ли ищут дорогу к Господу,
То ли раны врачуют солью.
Не случилось прожить безучастно...
Не случилось прожить безучастно
И, как память теперь ни трави,
Век великий был веком ужасным,
Век ужасный был веком любви.
Побросав в чемоданы невзгоды,
Мы ушли по сухому песку,
Чтоб любовь обменять на свободу,
И меняли свой гнев на тоску.
За бугром, за ручьем, за рекою
Попривыкли мы ладить с тоской.
Ведь тоска - это признак покоя,
А кого не прельщает покой?!
Но угрюмы небесные своды
И, как память в себе ни трави,
Тесно жить в безразмерной свободе,
Не проникшей в застенки любви.
Неуловима песнь свирели одинокой...
Ирине Гольцовой
Неуловима песнь свирели одинокой,
Под тенью пастуха танцует жеребец.
По тучным небесам стада бредут к востоку
С мычанием коров и блеяньем овец.
В глазах уже горят костры за перевалом,
В ушах уже звучит гортанный зов ослов.
Нарежут козий сыр, разложат покрывала,
Опустит морду бык в поток прозрачных снов.
Как угли догорит на западе каемка.
Настанет царство тьмы. И души, наконец,
Согреются теплом дубового бочонка,
Разлитым в бурдюки залатанных сердец.
Отчего, весь в тоске и тревоге...
Отчего, весь в тоске и тревоге,
Я гуляю по этой дороге?
Что за странные песни свищу?
Что на ней потерял и ищу?
И какое развеет сомнение
Бесконечное это курение?
Чем я так возмущен и пристыжен?
Что меня донимает до слез?
Почему я весь мир ненавижу,
Отвечая на этот вопрос?
ПИТЕР
Я помню клешами штаны,
Друзья, подростки и подранки,
Разборки питерской шпаны
На берегах реки Фонтанки.
Я помню стен суровый ряд,
Покрытый плесенью и славой,
И страсть, и стон, и листопад
В ночи за Нарвскою заставой.
Я помню сумерек покой,
Светильник на столе дубовом,
Очарованье русским словом
И ахмадулинской строкой.
Я помню нетерпенья грех,
Азарт и манию успеха,
И молодой счастливый смех
В угрюмом чреве Военмеха.
Я помню вод балтийских гладь,
Невы ворчащую утробу.
Я помню плачущую мать,
Всю в черном, над отцовским гробом.
Перрон, укутанный в туман,
Проводника потертый китель...
Ты был мне дан в наследство, Питер.
Ты был... мне дан... ты был... мне дан...
Платье черного сатина...
(ТАК БЫЛО)
Платье черного сатина,
Боль бессонная в глазах...
На комоде паутина,
Паутина на часах.
Стрелки тикают: «Исчезни!
Что явился?! Что стоишь?!
Здесь владения болезни -
Ты ее не победишь.
Ты беги, пацан, отсюда,
Здесь хозяйствует беда –
Заскорузлая посуда,
Пожелтевшая вода,
Печь с оторванною дверцей,
Вонь прокисшего вина...
Здесь разорванное сердце
И минувшая война.
Ждут тебя твои задачи,
Ждет отцовский патефон...
Ну о чем, пацан, ты плачешь,
Глядя в проруби икон?»
Под утро конские хвосты...
Под утро конские хвосты
Разгонят ночи мрак,
И всех вокруг на три версты
Разбудит лай собак.
Раздастся медный звон колец
И тяжкий скрип петель,
И распахнет Ее гонец
Незапертую дверь.
И не оправившись от снов,
И не умыв лица,
Я отыщу десяток слов
Отматерить гонца.
Но в наступившей тишине,
Когда утихнет лай,
Он хрипловато скажет мне:
«Котомку собирай!»
И надо уходить туда,
Откуда нет пути.
С ладоней побежит вода
По лбу и по груди...
Нож ремешками подвяжу
И, отыскав рюкзак,
Вино, в дорогу, уложу,
И запасу табак.
А кони будут тихо ржать,
Предчувствуя конец,
И будет терпеливо ждать
Нахмуренный гонец.
Но, призадумавшись на миг
О том, как чуден мир,
Я упакую пару книг,
Зачитанных до дыр.
Насыплю в кошелек монет,
Ключ брошу на поднос
И спрячу на груди портрет,
Знакомый мне до слез.
Зажгу светильник над крыльцом,
Курну «на посошок»
И за хромающим гонцом
Шагну через порог.
Взметнутся конские хвосты
И унесут во мрак
И всех вокруг на три версты
Оглушит лай собак.
Полусвет-полумрак одиночества...
Полусвет–полумрак одиночества,
Еле слышимый трепет весны
И ни имени нету, ни отчества
У всесильного чувства вины.
На душе и на улице ветренно,
И карманы, и дали пусты
И штыками встречает приветливость
Беспощадной твоей красоты.
УДЕЛ
Не за то ли возмездье сулила
Небосвода суровая синь,
Что отец отселил Измаила
Под палящее солнце пустынь?
Не за то ли страданья и муки
Милосердный Творец допустил,
Что Пилат свои грязные руки
Первый раз в своей жизни умыл?
Не за то ли жить в плаче и стоне
Был удел на столетия дан,
Что однажды арабские кони
Напились из реки Иордан?
Оставалось молить и молиться,
Славя мирные дни и труды, –
Здесь всегда все хотели мириться,
Но всегда не хватало воды.
И крадется меж пыльных завалов
Беспощадного смертника тень,
А в насупленном небе Рамаллы
Вертолет выбирает мишень.
Уже в печи сгорает газ...
Уже в печи сгорает газ,
Дождь моет улицы и крыши
И я о Вас почти не слышу,
Я только вспоминаю Вас.
А ночь туманом отекла -
Лишь фонарей тускнеют блики.
И дождь смывает Ваши лики
С холстов оконного стекла.
Пойду согреюсь у огня.
Уже не долго ждать осталось.
Придет зима, за нею – старость.
Отнимут память у меня.
ФРАГМЕНТЫ
Как-будто ничего не ново -
И рюмка выпита до дна,
И незнакомка Блока снова
Сидит за столиком одна,
И опрометчивые мысли
Влечет несбыточная даль,
И слова бесполезный выстрел
Бьет в сердце, не вспугнув печаль
Как герой романтической драмы,
Наконец удивил белый свет
Бесполезностью нажитых шрамов
И бездарностью прожитых лет.
Все негодным аршином измерил,
Напустил беспросветный туман
И себе самому вдруг поверил,
Что судьба не раскроет обман.
И в своей одержимости грубой
Позабыл про великий завет,
Что поэзия может быть глупой,
Но не должен быть глупым поэт.
Я устал до предела, до ярости,
Я устал ненавидеть, любя,
Я устал от стихов и от старости,
Наконец, я устал от себя.
Я устал и молиться, и каяться,
Я устал без тебя изнывать...
Хоть бы банька была, чтоб попариться,
А потом все сначала начать.
Бесконечное жизни течение
Нас уносит в иные края
И не видеть тебя – облегчение
И несносная мука моя.
Под нищенским плащом храня
И добродетель и пороки,
Гуськом уходят от меня
По пыльным тропам эти строки.
Им предстоит немало дней
Просить постой и подаянье,
Пока найдут в душе твоей
Убежище и покаянье.
А теперь, без надрыва и шума,
Позабыть баловство и кураж
И лихие разбойные думы
Запереть, уложив в саквояж.
И дождаться последнего часа
В той уютной домашней глуши,
Где лишь храбрые кисти Пикассо
Отражают изломы души.
Я пытаюсь проститься мысленно,
Акт почти уже завершен,
Но еще не сверкнуло выстрелом
В этой пьесе твое ружье.
И хотя повторяют заново
Всё на старый лад голоса,
Не смогу опустить я занавес,
Не позволят твои глаза.
Что осталось от пропитой полночи?...
Что осталось от пропитой полночи?
Что осталось еще пропивать?
Этим утром, холодным и солнечным,
Можно трезво долги подсчитать.
А потом, не поладив с долгами
И махнув на подсчеты рукой,
До полудня лечиться стихами,
Чтоб опять отравиться тобой.
ЧУДНОЕ МГНОВЕНИЕ
В раю, в бревенчатой избушке,
На склоне мартовского дня,
Сидели Рокотов и Пушкин,
Блаженно греясь у огня.
Сидели в ожиданьи лета
И разговор вели о том,
Как славно кружится Планета
Неподалеку, за окном.
Но вот, устав от междометий
(Беседа шла не первый час),
Склонили головы к Планете
И... обнаружили Дандас.
А там конфуз случился с ними -
Небрежно, как в былые дни,
Водя лорнетами двойными,
Тебя увидели они.
В раю, в бревенчатой избушке,
На склоне мартовского дня,
Забыли Рокотов и Пушкин
Блаженное тепло огня:
- Вот, Федя, вызов нашей чести!
- Ах, Саша, мне ли не понять?!
Но нам с тобой уже за двести,
А ей, от силы, тридцать пять!
Мы, как проржавленные листья,
Что тлеют в поле с октября...
И Рокотов отбросил кисти,
Ненаписавшие тебя.
В раю, в бревенчатой избушке,
Где стало сиро и серо,
Поникший от расстройства Пушкин
Изгрыз гусиное перо.
Тогда, себе в успокоенье,
Налив шампанского бокал
И помолчав одно мгновенье,
Суровый Рокотов сказал:
- «Дианы грудь, ланиты Флоры...», -
Ты, Александр Сергеич, плут!
Ну что нам ножка Терпсихоры,
Когда я целых пять минут
Сейчас глядел из этой дали
На ту, что краше всех чудес?!
Ее, конечно, мы не знали,
Но можем наблюдать с небес.
В раю, в бревенчатой избушке,
Расположившись у огня,
Пьет вместе с Рокотовым Пушкин
На склоне мартовского дня
За мимолетное виденье,
За то, что им явилась ты,
За это чудное мгновенье,
За гений чистой красоты!
ЭТЮД
На кобыле сивой генерал спесивый,
Подбоченясь, скачет в раме на стене.
А пониже рамы, освещая драму,
Восковые свечи тают в тишине.
Освещают свечи матовые плечи,
Освещают свечи брошь и декольте.
А свечей пониже - томик из Парижа,
А к плечам поближе - гипсовый Вольтер.
Сразу за Вольтером, в позе кавалера,
Руку, от смущенья, заложив в карман,
Подпирает стену, оживляя сцену,
Пылкий и влюбленный отставной улан.
На лице улана боль душевной раны,
На лице улана ятагана след.
Но подхода нету к сердцу под корсетом -
Туго зашнурован, видимо, корсет.
Вот такая рама, вот такая драма,
Сивая кобыла, гипсовый Вольтер.
Восковые свечи, матовые плечи
И такой несчастный пылкий кавалер.
Солнце над Россией, генерал спесивый,
Томик из Парижа, слава напоказ...
До чего красива матушка Россия!
Только за Россией нужен глаз, да глаз.
Эх, судьба ты, судьбина, судьбиночка...
Эх, судьба ты, судьбина, судьбиночка,
Дорогой мой, родной человек!
Этой ночью по узкой тропиночке
Совершим мы с тобою побег.
Понатопчем коренья и желуди,
Завернем за крутой поворот
И окажемся в стареньком городе
Среди башен, церквей и ворот...
Поспешим же, моя ненаглядная,
Слышишь, пробил полуночи час.
Там на площади стража нарядная,
Салютуя, приветствует нас.
Там в каналах лебедушки плавают,
Там глашатай разносит молву
И на рынках торговцы лукавые
Продают виноград и айву.
Все там дышат сосною и вербою,
Льется свет розоватых гардин,
А в тавернах - из кубков серебряных
Пьют тяжелое золото вин.
У заставы с тобой заночуем мы
Меж цыганских костров и шатров,
Я укрою тебя поцелуями
От ночных шаловливых ветров.
И проснется мелодия нежная,
Растворяя смущенье и страх,
И прочту о любви и надежде я
Весть в твоих потеплевших глазах...
Поспешим же, моя ненаглядная!
Слышишь, боль нарастает в груди.
Снова солнце взойдет безотрадное.
Ночь окончится - день впереди.
_____________________________________
Не романом и даже не повестью...
Не романом и даже не повестью -
Обернулась издевкой судьба.
Что лежит на изношенной совести?
Ждать какого, по счету, суда?
Лучше просто уйти буераками,
Где лишь клены стоят на постах.
А дружить надо только с собаками.
А любить надо только в стихах.
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 2 Просмотров: 4183
Метки: серебряный стрелец, литературная премия, александр бурш |
