СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | РИТА БАЛЬМИНА
1539 дней назад  Цитата('1522679','1522679','6','565')">Сообщить о спамеРита Бальмина (Нью-Йорк, США)
...Вдыхай, пиши,
Вложи в слова такие средства,
Чтоб состояние души
Передавалось по наследству...
(Рита БАЛЬМИНА)
Родилась в Одессе в прошлом веке. По профессии художник-дизайнер.
Публиковала стихи и прозу в периодических изданиях и толстых журналах России, Украины, США, Израиля, и ряда европейских стран, в многочисленных альманахах и антологиях.
Член Союза писателей Израиля. Член Международного ПЭН-клуба.
Лауреат литературной премии имени Д. Кнута за 1995 год, номинант Бунинской премии 2007 года, автор шести книг стихов.
Обитает в Нью-Йорке.
zhurnal.lib.ru/a/aktualxnoe_i/35l4.shtml - Рита Бальмина: "Стихи для меня - способ существования в параллельном мире"
magazines.russ.ru/authors/b/balmina/ - Публикации в Журнальном зале
РИТА БАЛЬМИНА. Стихи
Я просто иду домой
По улице неродной,
По городу неродному
К такому чужому дому,
К родному чужому мужу,
Который небрит, простужен
И ждет из другой страны
Письма от своей жены.
Я просто иду с работы,
Минуя большие лужи,
Уже прохудились боты,
И нужно готовить ужин
Больному чужому мужу,
Который устал от кашля,
Которому стало хуже,
Которому тоже страшно.
Я знаю на улице Алленби каждую шлюху в лицо.
Я шумного нищего пьяницу возле большой синагоги
Опять обойду. Обойду и менял-наглецов:
Те "куклой" с прохожих взимают налоги.
Я знаю: на улице Алленби можно купить сигарет
В любое ночное и даже военное время.
Ее тротуар субтропическим зноем прогрет
И свалкой отбросов, готовой родиться, беремен.
Я знаю: метут этот мусор поганой метлой
Филолог с Фонтанки, играющий рифмами тонко,
И черный, огромный, клыкастый, но вовсе не злой,
Потомок вождя людоедского племени в Конго.
Над их головами, нагая, лечу на метле
На грязную, черную, чертову эту работу:
Ведь я состою судомойкой при адском котле,
В котором свиные котлеты готовлю в субботу.
Так мне ли бояться пришествий и страшных судов?
Кто "куклу" судьбы разменял без судебных издержек,
На улице Алленби грязных, чужих городов
Метлу свою крепко руками гудящими держит.
Целуй мне ладони мозолистых рук, дорогой,
Они огрубели, шершавой коростой покрыты.
На улице Алленби сделалась бабой ягой
Среди мастеров безработных твоя Маргарита.
Все двери давно закрыты,
Двуногие спят в тепле.
Дворняга по кличке Рита
Прижалась к чужой земле.
Ни шороха и ни звука -
И думает вслух она:
"Бездомная злая сука,
Не вой на меня, луна!.."
Песочные часы идут без боя,
А бой в песках идет не первый час,
В песок стирая камни под собою,
Не ставшие надгробными для нас.
Глаза песком забрасывает страх:
Его частицы в воздухе прогретом
В стекло спеклись, оплавясь на кострах,
Под целящимся в небо минаретом.
И пахнет мясом - жареным, горелым.
На минарете снайперы засели -
И тишина чревата артобстрелом,
А смерть не пролетает мимо цели.
И мир уже висит на волоске
Из бороды языческого бога,
Которому опять приносят много
Напрасных жертв, лежащих на песке
Часов песочных, где проигран бой,
И время замкнуто самим собой,
И, перевернутое, сыплется обратно...
Когда песок сомкнется над тобой,
Гордись, герой, уставной несудьбой –
Не кратной времени, отвратно-ратной.
9 МАЯ
Поскольку жизнь не стоит ни гроша,
Вдоль Млечного Пути мычат коровы,
Они идут - обречены, суровы -
Созвездья сокрушенные кроша.
Кто гонит их бессмысленно и грубо?
Чей хлыст свистит: скорей, скорей, скорей?
Никто в лицо не знает мясоруба,
Никто не видел звездных алтарей.
Но надо всем - кровавый знак Тельца,
И вой войны и вонь - на бойне смрадно,
И путается в нитях Ариадна,
И окруженным не прорвать кольца.
И миной в Лабиринте - Минотавр,
А пьяных победителей ватага
Стреляет вверх сквозь опаленый тавр
В провалы звезд над решетом рейхстага.
Не ностальгирую: какая разница
С каких балконов на какие празнества,
Опустошая "Хайнекена" треть,
Без всякого участия смотреть.
Не комплексую: раз харизма есть,
Друзей-предателей я наживу и здесь.
Не все ли мне равно в какой глуши -
И на кого - работать за гроши.
СТРЕКОЗА
Крыло прозрачнее намека,
Зрачки прозрачнее крыла,
И лжепророчество жестоко
О том, что молодость прошла.
О старости больной и нищей
Предупреждали муравьи,
Сказали - утоплю в винище
Все одиночества свои.
Со дна хрустального бокала,
За призму пристальных зеркал,
Где призрак муравья устало
И прозаически икал,
Взлетает праздничное чудо,
Пустая радостная прыть -
И я оправдывать не буду
Свое недоуменье жить,
Уменье взмыть и неуменье
Держать в уме немое слово.
Да не подвергнется сомненью
Безмерность мудрости Крылова.
В объятья первого хамсина
От страсти стонущей Далилой
Упала стерва-Палестина,
А я - в твои объятья, милый.
Для ночи догола раздета
Луна - бесплатная блудница -
На бледный пенис минарета
От вожделения садится.
Дрожат у пальмы в пыльных лапах
Соски созвездия Змеи,
И всех моих соперниц запах
Впитали волосы твои.
И я не понимаю снова:
До коих пор, с которой стати
Я все тебе простить готова
Под неуемный скрип кровати.
Будь умницей: любимые игрушки -
Ряд кубиков с нездешним алфавитом -
Клади на место дружеской пирушки
В чужом углу, от бешенства привитом.
В чужом углу с паскудно скудным бытом,
Где отражение равно паденью,
По сколам елочных шаров разбитых
Скользи забытой новогодней тенью.
Ори, капризничай среди оживших кукол,
Встань на уши - но не просись на руки,
Когда судьба тебя поставит в угол,
Загонит в угол повседневной скуки.
Там станешь яркой, крашеной блондинкой,
За всех расплатишься - и не получишь сдачи.
Кто бросит кость твоей любви бродячей,
Чтоб пнуть ее истоптанным ботинком,
И увести по тропам, трапам, трупам
К вершине карликова эвереста –
На каторгу домашнего ареста,
На пытку кашами и супом?
Своя компания опять навеселе:
Дым, теснота, гитара, много водки,
Бальзаковского возраста красотки,
Останки изобилья на столе -
И в стельку пьян вчерашний именинник,
Которому всего полтинник.
Своя компания: имеешь право
Неверность не вменять в измену,
Мечтая о груди соседки справа -
Соседку слева гладить по колену,
И слушать споры о верлибрах Рильке,
Или о ценах на жилье в Сдероте,
Вколок воображаемые вилки
В глаза длинноволосому напротив.
Своя компания. Сложенье судеб
И возведение в квадрат тоски,
Где каждый треугольник неподсуден,
И узок круг, и страшно далеки...
Виски колотит ритуальный бубен,
Очередной "Кеглевич" уничтожен.
О, Господи, как мы друг друга любим -
Мы друг без друга дня прожить не можем.
РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ПОСЛАНИЕ
К АНГЕЛАМ
1
Мой ангел, я тебя любила -
И потому не родила.
Слащаво тает пастила
В слюнявой полости дебила.
Он походя плюет мне в душу,
Потом уходит на носках,
Чтоб ангел, сизый от удушья,
Зашелся на моих руках.
2
Но бывает еще больней:
Жмут жгуты до сизых полосок -
Это зверем взревел во мне
Недоскребаный недоносок.
Он породой не вышел в знать.
Смою с рыльца пушок пыльцы,
Раз его не желали знать
Все родные его отцы.
И не выросло ничего
На бифштекса кровящей ране.
Это я кромсаю его
В разухабистом ресторане,
Где ухой от заморских тун
Шатко выстелен пол пологий.
Околеет совесть-шатун
Вдалеке от пустой берлоги.
3
Мой ангел сизый, голубь сизый,
почтовый... скорый... электричка,
ведь у тебя была сестричка:
горячий ком кровавой слизи...
4
Мой голубь сизый, почтовый, скорый
Глядит на землю небесным взором,
Перелетая державу ту,
Где Волга впадает в кому и нищету,
А в Каспийское (о чем не писал Расин)
Закачивают керосин.
5
Смотрит сизокрылый мой
Из-за облака домой:
Сквозь протекший потолок
Видит клок семейных склок.
Видит маму, видит папу,
Видит: кошка лижет лапу.
Это значит: будут гости
Веселей, чем на погосте.
Это - пойло, это - жрачка,
Это - винт, а тут - заначка.
Это вовсе не гестапо
Убивает маму с папой.
P.S.
Я кружусь в танце,
в большом хороводе
со своими нерожденными детьми...
ФЕДРА
Все, кто не видел знаменитой Федры,
идите и смотрите, как старуха
средь грязной сцены коммунальной кухни
в соседский чайник подсыпает соль,
большим бельмом кося под примадонну
и героиню довоенной драмы -
пока венецианскую бауту
на пыльных антресолях травит моль...
А Ипполит расстрелян на рассвете
колючего, как проволока, утра:
он списка кораблей до половины
не дочитал... не помнит... не слыхал...
И он не видел знаменитой Федры,
и он не знал, как Федра знаменита
за толщей закулисного дознанья,
где ослепляет ламповый накал.
В тот год воронья шуба поседела
в удушливом, как память, коридоре,
где очередь длинней, чем жизнь Сивиллы,
не предсказавшей прошлое назад.
К ней прежде тоже гости приходили
на светлый праздник, заполночь, под утро,
без стука, без звонка, - и вышибали
резных дверей классический фасад
подкованной кирзой... А на паркете
бледнели лица редких фотографий
из переписки легендарных дам.
Все умерли: и Анна, и Марина,
и друг их жизни Ося Мандельштам -
все умерли. Апофеоз Расина.
Финальный хор. Не пенье - отпеванье
из панихид по стареньким знакомым,
которые в урочищах Сибири валили кедр...
Вдвоем и допоем
под вечный вой служебных волкодавов
про вычурный чубук в зубах у вохры...
В чужбинном многоярусном вокзале
Расин усоп на празднестве своем.
Он не увидел знаменитой Федру, -
зато она его в гробу видала
в его парадном маршальском мундире
с наградами, покрывшими живот.
Всем, кто не видел знаменитой Федры,
прослушать лекцию на том вокзале,
где Федра только тем и знаменита,
что всех и все всегда переживет...
Художник, спившийся и умерший в психушке,
А некогда - любимец факультета,
Надежда и опора худсовета,
Герой любой студенческой пирушки...
Мой нежный юноша длинноволосый -
Поклонник Леннона и Брюса Ли -
Всегда в дыму дешевой папиросы,
В карманах медь и мятые рубли,
Но острый взгляд и зоркость на пределе
Восточных глаз горящих изнутри
И рваный шрам на загорелом теле
На память о проигранном пари.
Но творчески-затворнический быт,
Но бытие на грани забыванья
Тех, кто уже замучен и убит
В глухих и гулких трюмах подсознанья.
Была тиха украинская ночь,
Костер, луна и прочие восторги...
Могу ли я - и чем - тебе помочь?
Не опознать в больничном морге?
РЕКВИЕМ
1
Кто выдумал тебя, дурная весть,
Порвавшая струну арфистки-стервы?
Употребляя ржавые консервы,
Мы угрожали дирижера съесть.
Скрипичный ключ скрипел, корежа нервы,
И струнные настроились на месть.
И только ты, вальяжный, как рояль,
Предпочитая на рожон не лезть,
Топтал в сердцах рояльную педаль
И неуемно пил, зачем невесть.
Stakatto опрокидывал стакан,
На время обезвреживая рану,
И нотный стан бежал во вражий стан,
И пальцы беглые взлетали рьяно.
От горьких возлияний затяжных
На нет сходило нежное piano,
И уводили пьяного буяна
Под белы руки двое пристяжных.
2
В гастрольном, безалаберном раю
Шуршали по обоям тараканы.
Ни их, ни нас не приглашали в Канны.
Ты говорил: "Кантату раскрою,
Сошью не фрак, а тройку из пике
Фартовей, чем с помойки налегке".
Но дирижер был в черном сюртуке,
И он махнул на нас из горних сфер,
Своей волшебной палочкой взмахнул,
Чтобы душевной музыки баул
Скатился в скверный маргинальный сквер,
Где ты блевал и задыхался, силясь
Подняться, до скамейки доползти.
А у рояля ноги подкосились -
И сделалось с тобой не по пути.
3
Морозный миг финального аккорда,
Тромбон - небритая с похмелья морда -
Свое лекарство разливал по флягам.
Венки проплыли под пиратским флагом -
Вчерашние концертные цветы,
И наконец, с небес увидел ты,
Что, как невеста белый и нарядный,
Взбежал рояль по клавишам парадной,
Ампирные перила теребя, -
Туда, откуда вынесли тебя...
Бог живет в мансарде - под самой крышей.
Он ослеп и почти ничего не слышит.
Впал в маразм и детство под слоем пыли,
Пережил сыновей, а внуки о Нем забыли.
Мы давно уже в старика не верим.
По привычке Его поминая всуе,
Мы глядим наверх. Чох Его за дверью
Напоминает, что Он всё ещё существует.
Дьявол снимает угол в полуподвале.
Он наркоман и бисексуален.
На него нарываюсь, когда он под утро валит,
Озираясь, тайком из соседских спален.
Он всё ждёт, что дедуля сыграет в ящик,
Чтоб занять мансарду и стать настоящим
Господом... В конце концов,
Дом поверит в существованье жильцов...
Нищета не считалась пороком,
Нищета не считалась с пророком,
И порочных пророчеств черты
Проступали из черноты
Ночи. У ночи хватало терпенья
На кошмарные сновиденья,
Но уже не хватало здоровья
Их записывать собственной кровью.
И бедняга придумал сценарий,
Нет, либретто для радостных арий,
В оперетте, нет, водевиле -
Роль набоба и простофили.
Не проснуться бы постaраться
Среди розовых декораций,
Чтобы празднично одеваться
На поклоны для бурных оваций.
Когда на тракте каторжной строки
Под острием острожного пера
Неосторожным росчерком руки
В кавычки заключается игра,
Когда кретинка-критика корпит
В углу над уголовными делами,
Когда гремят скандалы кандалами
В передовицах сдавленных обид,
Когда, как глист, извилист журналист,
Свои извилины излив на лист,
На сверстанные полосы этапа,
Когда в подвал газетного гестапо
Густым курсивом загоняют слово
По курсу подлицованной фарцы, -
То мудрецы скорбят, как мертвецы,
При погребении еще живого.
День тянется строкой Экклезиаста,
Как вязкое и будничное тесто.
От обстоятельств времени и места
Мой образ действий заявляет "баста".
И снова терминалы и таможни,
Да интервью случайному соседу
О том, что осенью туда уеду,
Где жить еще сложней и невозможней.
Шуршит шоссе бензиновая лента,
И новостройки новоселам рады,
И кладбище глядит из-за ограды
В окно потенциального клиента.
Мегаполис
1
Мегаполис, продрогший до мозга костей
И промокший до синевы.
Я попала сюда, как в хмельную постель
К чужаку с которым на "вы".
Мегаполис туннелей и эстакад,
Над Гудзоном дающих крен,
По мостам и трассам сползает в ад
Под воинственный вой сирен.
Мегаполис: Эмпайр попирает твердь,
Припаркованный к облакам,
На Бродвее рекламная круговерть -
Мельтешат мультяшки "дот кам",
Но армады высотных жилых стволов
Неустанно целятся в высь.
Пожирай журнальных акул улов
Да избытком быта давись.
Провались в андерграунд густых пустот,
В андерграунд с приставкой "арт"
Грызуном над грудами нечистот
Под змеиным клубленьем карт.
Поздний брак по расчету с тобой - постыл,
Но вопящую душу заклеил скотч,
И на сотни миль твой враждебный тыл...
В мегаполис по-лисьи вползает ночь.
2
город-ад
город-гад
ты настолько богат
что сидишь на игле без ломки
героиновой дури сырой суррогат
да прикольных колес обломки
город рай
самый край
здесь живи-умирай
марафетным жрецам на потребу
шприц-эмпайр обдолбаным шпилем ширяй
варикозные трубы неба
смерти нет
это бред
упразняю запрет
над тобой косяком проплывая
ты пейзаж я портрет
над бродвей лафайет
траектории тает кривая
я обкурен и пьян
и тобой обуян
и бореем твоим обветрен
обнимая кальян
разжимаю капкан
вертикальных твоих геометрий
3
Я вернулась в мой город - до слёз незнакомый,
на хайвэй, под сирены впадающий в комы,
где названия улиц – знакомы со школы,
где ржавеют друзья на игле под приколы,
где на каждом шагу - вавилонские башни
упираются в твердь. Когда рушатся - страшно...
Отвяжись от меня, незнакомый прохожий,
на вэст-сайдском наречьи своём чернокожем!
4
Это просто Нью-Йорк и ноябрьская стылость,
Это просто полтинник уже "на носу",
И небесная твердь прорвалась, опустилась
На плечо, на котором ребёнка несу.
Он устал и уснул, шебутной почемука,
Я от стужи его прикрываю рукой.
И не крест, но крестец и крестцовая мука,
Мой последний шедевр, невербальный такой.
Что писать? и зачем? После Вертера - ветер,
После Бродского вброд сквозь бурлящий Бродвэй.
Озаряется вспышками Верхний Манхэттен,
Подколёсной водой обдаёт до бровей.
Это просто Нью-Йорк, ноября декорации...
Как бы мокрым зонтом от борея отбиться и
На прокрустову лажу второй эмиграции
Положить отсечённые ею амбиции?
Храни меня, безногий бог дороги -
Двурогая уродливая герма:
Бесцельный путь выматывает нервы,
И я едва передвигаю ноги.
И страшно, страшно странствовать под стражей
Созвездия, охваченного дрожью,
По раздражающему бездорожью
Безбожного убожества пейзажей.
Дорожный знак "луна" белеет над оливой.
Дай руку! На! - попутчик молчаливый:
Вдвоем вдвойне бессмысленней идти,
Особенно, когда не по пути...
Дай руку мне. Ведь ты меня не выдал
Ни первым встречным на большой дороге,
Ни тем, кого хранит гранитный идол -
Обрубок гермы грубый и двурогий.
Я вижу Яффо по-другому,
И ты меня не убедишь
В том, что предутренняя тишь
В порту напоминает кому.
Здесь зной зловонный неизбывней,
И рыба пахнет анашой,
И пирсов каменеют бивни
Сквозь бриз в лагуне небольшой.
По кромке бахромы из тины
Хромает наловивший крабов,
А мол волной плюет картинно
На мокрых рыбаков-арабов,
Которым звезды строят глазки -
Блестят небесные путанки.
Хотя куда острее ласки
У марокканки-наркоманки.
Та присосалась к сигарете -
Страшна, как божье наказанье...
А лунный серп на минарете
Острей ножа для обрезанья,
Острее брани на губах
Прямых потомков Авраама...
Органный бог, органный Бах
Из католического храма -
Дух духоты... Вдыхай, пиши,
Вложи в слова такие средства,
Чтоб состояние души
Передавалось по наследству.
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 2 Просмотров: 2335
Метки: конкурс поэзии, серебряный стрелец, рита бальмина |
