Семён Кирсанов - фото

Как говорится, лучше позже, чем никогда. И восьмидесяти лет не прошло, как появилась возможность проникнуть во многомерные пространства поэмы Семена Кирсанова, поскольку издана она была лишь единожды – в 1930 году. Да, в том самом приснопамятном году, в котором уже не было ни Лефа, ни Маяковского, ни, фактически, полноводья литературного потока. (Очевидно, не смог создатель Лефа (всегда звучащего как «ЛЕВ») осознать, что теперь он просто – РАПП. И выдавливать его из себя по капле уже не было ни времени, ни сил...)
Кирсанов писал свою поэму с 1928 по 1929 год, предчувствуя трагическую необратимость происходящего в стране, да и в кругу литературных единомышленников тоже. Но, поскольку сам он тогда был «красивый двадцатидвухлетний», то с бесшабашной иронией и насмешкой показал последствия наступающего «МЫ» – «мильярд бильярдных лбов» в стране Стеклянных Дуг.
В то же время, «Последний современник» пронизан реалиями конца 20-х годов ХХ века: лефовскими друзьями и недругами, политическими событиями и литературными спорами, предчувствиями и прозрениями («...в арсенальных снарядах спит внутриатомная энергия» – это написано в 1929 году!). А обложку для книги подготовил лично Александр Родченко...
Поэма «Последний современник» не была запрещена в СССР – ее просто не было. Уже с конца сороковых годов она не упоминалась в библиографиях Семена Кирсанова, о ней не вспоминала критика, ее не знали читатели. Поэма была неудобна для трактовок и по смыслу, и по стилю. Но сейчас, к столетию со дня рождения поэта, она вернулась (или родилась заново) для читателей, литературоведов, историков.
Вокруг поэмы будет много споров – ее наполнение сейчас даже еще более актуальное, чем во время первого издания. И Семен Кирсанов сегодня предстает именно как Последний современник уничтоженной эпохи литературной свободы и творческого многообразия. Надеюсь, данная публикация позволит всем желающим ознакомиться этим неординарным произведением, а слишком уж пристрастные комментарии Павла Маслака подтолкнут многих к исследованию "забытой" поэмы.

(Коллекционер)

- обложка книги начала ХХ века, худ. А.Родченко

Семен КИРСАНОВ

ПОСЛЕДНИЙ СОВРЕМЕННИК
Поэма

Итак, повернем истории карусель,
Как сказал Жан-Жак Руссель...
– Прстите, товарищ, не Руссель, а Руссо.
– Хорошо, повернем колесо.
В о л ь п и н [1]

1

Я свой корабль
на север вёл,
на север...
далеко...
Ворочался,
как черный вол
на бойне,
ледокол.
Крепился Цельсий
худ и хмур,
и, сжавши ртуть
в комок, [2]
так низко пал,
что Реомюр
его достать
не мог!
На пуговицы и очки
ветвистый
лег налет,
и я, остекленев почти,
как мамонт,
лег на лед.
И чуял
зыбкой льдины
крен,
и тихо подмерзал,
друзьями брошенный Мальмгрен – [3]
снежинками мерцал.
Я дрыхнул
массу тысяч лет
в постели
белых глыб,
и оставляла
в небе след
дорога
звезд и мглы.
Когда же
я продрал глаза,
(не дождь!
не лёд!
не зной!) –
белел пятиугольный зал
больничной белизной.
– Спасли...
Не Красин ли? [4]
Но ах!
Но – грудь моя нага...
Сиделка – галка
в головах,
и два врача
в ногах...
– Ну, что же!
Выспался часок!
Но этот дом –
он чей?
Но голос
тихий, как песок,
шуршащий шаг
врачей?
Лежу,
и явно без кальсон.
Опущен стыд
ресниц....
Я бы
подумал:
– Это сон! –
когда-б я не проснись.
Вот календарь.
И отворя
глаза,
взглянул наверх:
Три пары букв
календаря –

МАЙ.
ПЯТИСОТЫЙ ВЕК.

– Вот это выспался!
Сия
оказия чудна!
Что ж! Пятисотый век!
И я
рукой ищу судна.
Но нет судна
у этих дядь!
Невыносимо мне!
Они-ж не пьют
и не едят,
у них желудков нет.
Я, озабоченный
бельем,
ищу, хотя б забор!
И вижу:
не забор –
мильон,
мильард!
бильардных лбов.
Я голый
прячусь по углам,
и слышу
крик врача,
без помощи
катодных ламп
сильней громов
крича:

«Аано дао
Амбио
Эора паоадо,
Теаро? ао! аио,
Анабиои, ао!
Каиоэо? Эоту
Миэи аниою»

А я стараюсь
наготу
прикрыть
хоть простынею.
Но два
безротых молодца
берут меня
на вынос,
зал щупает
мои глаза
и руки,
и невинность.
Глазеет
пятисотый век
распущен
и разнуздан.
Пустите!
Я же человек!
Я только что
проснулся!

А дальше
улицей текла,
медлительно слаба
в одеждах
тонкого стекла
спокойная толпа.
Их небледнеющие дни
в стекло
погружены,
глаза-ж
настолько холодны,
что словно
не нужны.

Растительности
никакой
в стране
Стеклянных Дуг.
На площади
под колпаком
стоит
последний дуб,
и движимые рычагом
Центрального Ума –
как солнечные часы,
ворочаются дома!..

декабрь, 1927 г. [5]


2

Я живу в пятисотом веке,
в веке, канувшем далеко...
В небе носятся человеки
без пропеллеров и поплавков.

От безмолвия охриплый,
я живу без моих друзей,
мне остались одни архивы...
библиoтека и музей.

В библиoтеке имени Ленина
небо и пол тишиной оклеены.

Много в хранилищах темных скрыто
палимпсестов и манускриптов.

Оком плафона глядит циклоп
белых и бледных дней...
Сколько воды и дней утекло,
сколько осталось на дне?

Много было боев и осад!
Горы сходили вниз...
Тысячу лет тому назад
был коммунизм...

Если бы жил и нес Иловайский [6]
этих столетий налоги,
он потонул бы в супеси вязкой
хронологии:

ИСТОРИЯ МИРА
III-й том
Греция, Рим Египет.

«В Нильской долине, иссохшей потом,
(Гельмгольц. История Jbid)
жил, процветал и шел вперед
сильный и трудолюбивый народ,
как сообщает историк Миронов,
под властью фараонов.
Но в результате частых измен
(что подлежит проверке),
был низложен Тутанхамен
чернью в XX-ом веке.
А фараоны (титул короля)
сброшены были другими,
под руководством раба Хвевраля [7]
(древне-еврейское имя).
Памятники этих эпох:
древне-латинско-скифский сапог,
древне-египетский, рваный и грязный
флаг белосинекрасный».

––––––––––

В бурсе, за это б трудилась лоза,
взяли б студента в розги,
а в Комакадемии все волоса
рвал бы с себя Покровский... [8]

ИСТОРИЯ ПИСЬМЕННОСТИ
Де-Ваб.

«...известна легенда, будто
жил великий писатель Вапп,
но этот вопрос запутан,
так как, как ни старались мы –
От Ваппа остались: «Война и мир», [9]
и «Слово о полку Игореве»...

––––––––––

И только среди людей и дат,
живших в веках когда-то –
всегда, навеки одна и та,
навек нерушимая дата,
и долго седины земли серебря,
ею нам осеняться:
25 октября,
1917 г.

Историки, сжатые в книжный плен,
путают forum и plenum,
но имя одно не тронул тлен
и вечно живет нетленным.

Июнь. 1928

3

Хуже чем боль, чем смерть, чем декофт.
О, как тоска наверчена!
В «Комсомольскую правду» ни сдать стихов,
ни поужинать в «Доме Герцена»! [10]

Я от тоски превратился в тень.
Мне – хоть бумаги десть!
Писал бы по тысяче строчек в день,
да некому их прочесть.

Блестит земля, стеклянный лоск
улицами стекает.
С жизнью искусство уже слилось –
все говорят стихами.
Хочется слова простого, но
где-то увязло и спит оно.

Где ты, о, Коган? Приди, начинай! [11]
как прежде, круглые сутки,
читай, прошу, в тишине ночной
доклад «Гораций и Уткин»! [12]

Память о нем – до-красна горит
и сердце лекцию просит!
Где Луначарский? Пускай говорит
о Гельцер и Наркомпросе! [13]

Нет великих! Вернуть нельзя.
Речи великих стихли.
Но сохраняет Колонный зал
древних речей пластинки.

Колонною стражею загнанный вглубь,
в молчаньи громовом –
на камышевом стебле, в углу
цветет голубой граммофон.

Солнечные системы пластинок
на этажерках стынут.

Лестничкой лезу на высоту,
взял одну и приладил.
И закружился черный сатурн
на токой иглы
брильянте:

Белей снег гор ли
марли у горл
орлы гор мерли
о вери май герл.

Из гор май вырван
ирландец запел,
ирландия ирлэнд
ты пери и перл.

Мы банк в бок дули
летели в галоп,
и пинг понг пули
спикеру в лоб.

О том, Том Джони, быть вам в Чоне,
том, том рооо
ты наш нач бриттен, а мне быть вридом,
ври там рооо.

Кружится пластинка, шуршит, шуршит,
тихим спешит фокстротом.
Звон фортепьяный, хрипок и шип,
и я до глубин растроган.

Взял другую, она залегла
в шуршащий, странный всхлип.
И вдруг застряла в звон игла.
Слышу:

Вы ушли,
как говорится,
в мир иной!..

Владмир Владимыч!
Сколько лет!
(что кирпичей в мажанге), [14]
а впрочем, только
в феврале
за чаем на Таганке.

Вы дамы ждете
к королю,
на стуле
храп бульдога.
– Володя, хочешь
тюрлю-лю,
конечно,
если много!

А Лиля Юрьевна: [15]
– Зачем?
– Чтобы на всех
хватило.
На Гендриковском,
между тем,
в снегу
хрипит квартира,

В морозах топчется Москва,
Замоскворечье,
ругань...
Звонок.
Пружиня на носках
и потирая руки,
вошел Асеев:
– Драсси, драссссь...
И сел у самовара.
С мажонгом,
Родченкой,
борясь,
в сенях стоит
Варвара. [16]
И как в кают-компании,
в морозный
снежный шторм –
свистит Москва
кабанья
в щелях
сосновых штор.
Москва
в шевре и юфти,
бредут,
молчат,
поют...
– Где Ося?
– Спит в каюте,
в одной
из трех кают... [17]

Бредет мороз
по Трубной,
небо Москвы
в рядне.
Кончается!

Не трудно
сделать жизнь
значительно трудней... [18]

Колонный зал,
как был,
и мертв,
и глуховат,
как прежде.
Москва –
огромный натюрморт,
в морщинах
древних трещин.

Музей –
где жить –
не продохнуть,
где все углы
в таблицах,
а рупор тянется
к окну
и шорохом
теплится!

Тверже шаг держи колонна,
в даль смотри,
слушай песню батальона,
ать, два, три,
шаг второго батальо...
второго батальона
помни точно, брат, второго
ать, два, три

Другая черная змея
шипит какой-то вальс.
Быть может, где нибудь моя
пластинка завалялась?
Хотя б обломок голоса!
На крайней этажерке
ищу, дрожу (от холода?)
нашел – «Kirsanofs Werke»

За горло ручки заводной!
(Одесса... Море... Детство...)
Тупа иголка! За одной
другую!
Наконец то
звук заворочался в тюрьме,
и нет на мне лица –

«Мери-наездница,
у крыльца
с лошади треснется
цаца!» [19]

Врешь, пластинка! Читал не так,
это чужая глотка.
Моя манера не понятa –
нужно легко и лётко.

Нужен звон, а не мертвый лоск,
который не уцелеет, –
чтобы после стихов жилось
выше и веселее.

Я докажу, то что сказал,
не дамся гнилью в растрату –
сегодня полон Колонный зал,
я выхожу на эстраду.

В Колонном зале
тишь,
и даже мухи
стихли.
Ни лиц, ни стульев,
лишь
на полках спят
пластинки.

Июнь. 1928

4

Врос
в пятисотого века быт.
В ихнем кружусь бомонде.
Сплю под стеклом, ни дрязг, ни обид,
и даже одет по моде.

Легко
белье азбестовое,
пенснэ
из бемских звезд,
как встарь
стихи выплескивая,
былые рифмы
свез.

Ночь,
как и прежде, чернеет, толпя
немеркнущие созвездия,
воздушный газетчик в оконный колпак
сбрасывает «Известия».

Чайную дозу шприцем вкрутив,
сглотнув
витаминов таблетки,
я погружаю хрусталик
в курсив
статьи

«О ПЯТИСОТЛЕТКЕ»

Цифры, что кадры Пате текут,
и тут же – нежно и плавно –
поэт воспевает Патетику
пятисотлетнего плана!

«План пелиан паан лааано
пла иово на!
Лейся нежней, чем нарзанная ванна,
вкусней витамина А.

Будет в первом квартале плана
Цвет небес улучшен,
40 процентов озона землянам
кинется а-лучем.

За радио углем кинемся вместе
на дальний Меркурбасс,
по новой дороге на Семизвездье
пойдут поезда, горбясь...»

Душу мою
услаждает поэзия,
но с неба
нежданный выблеск,
и снова газетчик
швыряет лезвия:
«Экстренный,
экстренный выпуск».

Хватаю газету!
Скорее взглянуть
на черных букв зиянье:

ЮГОВОСТОЧНЫЙ ПЛАНЕТНЫЙ ПУТЬ
ЗАНЯЛИ МАРСИЯНЕ.

«В ответ захватчикам мы зовем
немедленно подписаться
на тысячу триста III-ий заем
индустриализации». [20]

И небо века уже сопит
воздушной канонеркою,
и в арсенальных снарядах спит
внутриатомная энергия.
И верхом идут, и низом гудут,
шаги опуская веские,
как в двадцать девятом моем году, –
солдаты древние советские.

На шпалы дней столетья рельс
клади, под звездным реяньем!
Ты слышишь дальний крик, Уэлс,
даешь
машину
времени!

Знамен ракетный фейерверк
земля опять колеблет –
на пять минут
в двадцатый век
пусти меня,
о, Герберт!

5

Какие, правда,
ужасы –
земля – глуха,
нема,
как солнечные
часы,
ворочаются дома.
Куда иду?
Кому нужны
шаги таких
веков,
когда ни друга,
ни жены,
ни пуховиков.
Дошел до пристани,
Дымок
какой то мчится
к пристани,
я разобрать дымка
не мог,
хотя вперялся
пристальней.
Почти вплотную
луч дымка.
Не верю.
Девс екс махина –
из дыма вылезла
рука,
лицо, манишка,
ах! Она –
Машина.
Да!
Какой визит!
Седок окликнул
окриком:
– Алло, май дэр
ват яр из ит.
И снял пылинку
с смокинга.

Пошли вдвоем.
Идем, поем,
почти друзья с британцем.
Ну, как
твой серый Альбион?
– О вэлл!
И ну брататься.
А я хитер:
– За табачком
схожу,
– пою мущине,
а сам за угол
и бочком,
бочком, бочком
к машине.

Схватил машину,
сел, нажал,
нажал, нажал
педаль...
Тебя, о век,
не жаль, не жаль,
лечу.
В какую даль?

Эх, мимо Марсов,
мимо Вег,
мимо
звезд засады. –
Вот мелькнул
ХХХ век.
Вот сверкнул
ХХ-й.
Туже стягивай
ремни,
подожди!
повремени!
Не года –
зыбь, зыбь!
Но куда?
– Сыпь! Сыпь!
Я с лучами заспорю,
рычагами
зазвеню,
Ну-к машину
застопорю,
и зайду
к Карамзину.
Он чаек
пьет в сервизе,
глаз
не обращает,
пишет сказ
о Бедной Лизе
и слезу
пущает.

Не хотите,
и не надо!
Стягивай
ремни,
Перед Семкою
Эллада,
стоп машина
времени!

Льет на землю
мед луна.
Три афинца
спрыгнуло,
я кричу:
– Немедленно
дать сюда
Перикла.

А они:
– Периклов нет.
Новых
не явилось.
Если ж нужен
Архимед,
он из ванны
вылезет.

Мчи машина
времени,
еду
на машине
поболтать с евреями
в древней
Палестине.

Коло храма
римский пост,
яма рядом
вырыта.
В яме той
Исус Христос
дует в кости
с Иродом.

Стягивай
ремни,
мчи машина
времени,
время дует,
дует в бок.
Вижу – бог.
Дядя бог,
это что за дама?
Отвечает хмуро
бог:
– Та?
Жена Адама.

Дальше!
Дома
буду завтра,
в свой пинжак
оденусь,
а пока
с динозавром
гомо
примигениус;
питекантропы
ползут,
звери
об одном глазу,
торможу
у дуба я,
ан!
кинжалозубое.
Лезет ящер
носат,
поворачивай
назад,
век-век,
год-год,
средний ход!
Полный ход!
Мимо
пещерного дыма!
Во-на!
упала колонна,
с вида
уйди пирамида.
Упал
купол,
сбили
готики шпили,
ближе
московские крыши.
Громом
на голову Бронной.
Дома!
и сразу в софу –
ффу!

1929

ПРИМЕЧАНИЯ С КОММЕНТАРИЯМИ
(Подготовил Павел Маслак)

[1]

…Итак, повернем истории карусель...

Это четверостишье часто цитируется в перефразированном виде. Начало этому, должно быть, положил В.Маяковский в своем выступлении 23 сентября 1929 года на Втором расширенном Пленуме Правления РАПП:

«...Я могу привести прекрасное стихотворение эпиграфом, восьмистишье Вольпина:
– Поэтому, как говорил Жан-Жак Руссель,
заворачивай истории крусель.
– Не Руссель, товарищ, а Руссо.
– В таком случае, не карусель, а колесо.»

Кстати, не совсем логично в контексте выступления звучит само слово «эпиграф». Возможно, к осени 1929 года Маяковский уже был знаком с «Последним современником» и, приведя стихи Вольпина, машинально, по аналогии с поэмой Кирсанова, назвал их «эпиграфом».

Вольпин

Вольпин Михаил Давыдович (1902-1988) – советский поэт, сценарист. В двадцатые годы писал тексты для «Окон РОСТА», печатал в периодике сатирические стихотворения, работал для театров в соавторстве с В.Типотом, И.Ильфом и Е.Петровым, В.Ардовым и Н.Эрдманом. Несмотря на то, что с 1933 по 1937 год был в сталинских лагерях, с 1938 года вместе с Н.Эрдманом писал комедии и сценарии художественных и мультипликационных фильмов. Сценарист таких фильмов, как «Смелые люди», «Царевна-лягушка», «Морозко», «Огонь, вода и медные трубы», «Капризная принцесса», «Как Иванушка-дурачок за чудом ходил», мультфильма «История одного преступления». В 1988 году погиб в автомобильной катастрофе.
Михаил Вольпин всегда славился как мастер экспромта. Например, в 1974 году во время празднования десятилетия московского Театра на Таганке на подарок А.Вознесенского – щенка-волкодава – отреагировал экспромтом:

Не зря театру в юбилей
Поэты дарят кобелей.
Театру, трудная судьба чья
Была воистину собачья.

[2]

…и сжавши ртуть
в комок...

Речь идет о сильном морозе – ниже сорока градусов.
В наше время мы практически не сталкиваемся с метеорологическими термометрами на основе ртути, но такой прибор более точен, чем обычный спиртовый термометр. Правда, он ограничен в своем нижнем диапазоне, поскольку ртуть плавится при -38,8°С.

[3]

…друзьями брошенный Мальмгрен...

Мальмгрен (Malmgren) Финн (1895-1928) – шведский геофизик, исследователь Северного Ледовитого океана. В 1928 году был участником арктической экспедиции У. Нобиле на дирижабле «Италия». Погиб при попытке пройти по дрейфующим льдам с места катастрофы дирижабля к Шпицбергену, для того чтобы сообщить о катастрофе «Италии» и организовать спасение оставшихся в лагере. По версии следовавших с ним итальянцев Мариано и Цаппи, из-за полученой ранее конфузии плеча, поврежденной ноги и сильнейшей простуды Мальмгрен не мог двигаться дальше, отдал теплую одежду и продукты напарникам, а сам лег умирать в вырубленной в многолетнем льду нише. Оставшиеся в живых полярники были спасены советским ледоколом «Красин». Эти события отображены в фильме М. Калатозова «Красная палатка» (1971).
Смерть Мальмгрена овеяна всевозможными подозрениями: его, обессилившего, могли просто бросить, забрав теплую одежду и остатки еды, а то и съесть (слишком уж цветущий вид был у спасенного офицера Цаппи!). Кроме того, непонятно, как Мальмгрен мог «забыть» отдать доверенные ему письма участников экспедиции, почему не написал ни единой прощальной строки своим родным?.. Эта тема активно распространялась в советской прессе того периода в первую очередь потому, что итальянцы (ядро экспедиции) воспринимались исключительно как «фашисты». В. Маяковский в июле 1928 года отреагировал на эти события стихотворением «Крест и шампанское»:

…Мы ждем
от Нобиле
живое слово:
Чего сбежали?
Где Мальмгрен?
Он умер?
Или бросили живого?..

Образ Мальмгрена появляется и в современной поэзии, например, у Б. Ахмадулиной:

О, смилуйтесь, хоть вы не обещали.
Совсем одна, словно Мальмгрен во льду,
заточена, словно мигрень во лбу.
Друзья мои, я требую пощады!
(«…Я думаю: как я была глупа…», 1967)

[4]

…Спасли...
Не Красин ли?..

Имеется в виду ледокол «Красин».
Корабль «Святогор» был построен в 1916 году по заказу России в Ньюкасле (Великобритания). Во время гражданской войны был затоплен на фарватере в устье Северной Двины, чтобы преградить путь кораблям интервентов вверх по реке. Был поднят англичанами и в 1922 году продан Советской России за 20 000 фунтов стерлингов. В 1927 году постановлением ВЦИК РСФСР ледоколу было присвоено имя «Красин» (в честь политического деятеля, инженера Л.Б. Красина (1870-1926). В 1928 году ледокол сыграл главную роль в спасении полярной экспедиции генерала Умберто Нобиле.

[5]

декабрь, 1927 г.

Дата под первой частью поэмы заслуживает особого внимания. В завязке поэмы явно прослеживается влияние событий, связанных с экспедицией У. Нобиле и ее спасением (Мальмгрен, «Красин»). Но события эти происходили ... в июне 1928 года! Так, кстати, датированы вторая и третья часть «Последнего современника», что полностью исключает возможность опечатки («1927» вместо «1928»). Возможно у Кирсанова возник замысел поэмы о далеком будущем в декабре 1927 года? Но почему именно тогда? «Холодно-стеклянный» мир грядущего представлен поэтом фактически как сатирическая антиутопия, причем дух и реалии этого мира очень уж напоминают будущеe из романа Замятина «Мы»... А на русском языке роман Замятина печатался как раз в 1927 году, в Праге, в эмигрантском журнале «Воля России». Можно предположить, что в декабре к Кирсанову попали пражские журналы с романом «Мы», тогда-то и появилась идея новой поэмы, тогда же, возможно, были написаны первые наброски о «стране Стеклянных Дуг». Но активная работа над поэмой «Последний современник» началась не ранее июня 1928 года.

[6]

Если бы жил и нес Иловайский...

Иловайский Дмитрий Иванович (1832-1920) – русский историк. Автор широко распространенных в конце XIX века учебников по всеобщей и русской истории для средней школы.
Надо признать, что отношение к этим учебникам было неоднозначное – с одной стороны они имели глубоко консервативный характер, были написаны с позиций защиты монархизма, с предвзятостью и тенденциозностью. Потому-то и вышла в 1911 году книга-пародия «Всеобщая история, обработанная «Сатириконом». С другой стороны, многие ценили работы Иловайского за живость языка, яркость изложения, за передачу истории через личности, творившие ее. Эти качества отмечает, например, Марина Цветаева в автобиографическом очерке «Дом у Старого Пимена» (1934), где пишет о своем сводном деде – Д.И. Иловайском.

[7]

...под руководством раба Хвевраля...

Невольно возникает ассоциация с заметками Маяковского из «Записной книжки Лефа»:

«...12 марта в «Правде» появилась поэма Орешина «Распутин», в «Известиях» появилась она же, но в сокращенном виде.
В «Правде» кончалась словами:

«И царя со всею знатной дрянью
сшибли Октябрем».

В «Известиях»:

«И царя со всею знатной дрянью
сшибли Февралем».
Все удивительно в этой двухвостой поэме. Почему «октябрь» и «февраль» оказались одним и тем же, почему вместо двух разных революций какой-то один общий комбинированный «дуплет» получается, почему на одного поэта целые две революции и две газеты пришлись и почему этот один – Орешин».
(«Новый Леф», 1927, №4).

[8]

...рвал бы с себя Покровский...

Покровский Михаил Николаевич (1868-1932) – русский историк-марксист. С мая 1918 года – заместитель наркома просвещения РСФСР, по совместительству – председатель президиума Социалистической (с 1924 – Коммунистической) академии, ректор Института красной профессуры, председатель Общества историков-марксистов, заведующий Центрархивом. Сторонник и пропагандист воинствующего большевизма и беспрекословного исполнения партийных директив; считал, что исторические знания следует использовать в борьбе с политическими противниками. «История есть политика, опрокинутая в прошлое» – вот его главный лозунг.

[9]

...От Ваппа остались: «Война и мир»...

ВАПП – Всероссийская ассоциация пролетарских писателей была создана в октябре 1920 года, а в 1928 году реорганизована и переименована в РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей). Сначала ассоциацию возглавляли Г. Лелевич, С. Родов и И. Вардин, позже – Л. Авербах, Ю. Либединский, В. Киршон и В. Ермилов. ВАПП заявляла о себе не только как о пролетарской писательской организации, но и как о проводнике главной линии партии в литературе. В статьях журнала «На посту» вапповцы постоянно нападали на «попутчиков» и всю непролетарскую литературу в целом, в том числе классово-чуждыми считали и группу Леф, произведения своих же писателей всячески возвеличивали вне зависимости от их художественных достоинств.

[10]

...ни поужинать в «Доме Герцена»!..

Дом Герцена (Тверской бульвар, 25) – особняк Яковлевых в центре Москве, где родился русский писатель А.И.Герцен. Советской властью дом был передан писательским организациям – МАПП, ВАПП, ЛОКАФ, «Кузница». С 1933 года — здание Литературного интситута.
В 20-х годах в ресторане «Дома Герцена» бывали многие литераторы, проводили дискуссии, читали стихи. Бывали здесь и лефовцы, но Маяковский, хотя и слыл завсегдатаем этого заведения, отозвался о нем так:

«Прав
один рифмач упорный,
В трезвом будучи уме,
На дверях
мужской уборной
бодро
вывел резюме:
«Хрен цена
вашему дому Герцена».
Обычно
заборные надписи плоски,
но с этой — согласен!
В. Маяковский»
(«Дом Герцена», июль 1928)

[11]

...Где ты, о, Коган?..

Коган Петр Семенович (1872-1932) – историк литературы, критик, профессор I и II МГУ, с 1921 года – президент Государственной Академии художественных наук, противник модернизма и эстетизма. Был популярным лектором по истории современной литературы, хотя не пользовался уважением ни у вапповцев, ни у лефовцев. «Петра Семеновича Когана Маяк. презирал, как воплощение всяческой тупости. Издевался над ним в стихах» (Дневник К. Чуковского от 24.06.1964). И подтверждение тому:

Чтобы разнеслась
бездарнейшая погань,
Раздувая
темь
пиджачных парусов,
Чтобы
врассыпную
разбежался Коган,
Встреченных
увеча
пиками усов...
(В. Маяковский. «Сергею Есенину», 1926)

[12]
...доклад «Гораций и Уткин»!..

Уткин Иосиф Павлович (1903-1944) – поэт, автор поэмы «Повесть о рыжем Мотеле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох» (опубликована в 1926 году), сборников стихов, в которых революционный пафос сочетался с бытовыми чертами провинциального еврейства. Официальная критика называла Уткина «поэтом мелкой буржуазии» за то, что его лирика была пронизана сентиментальностью и романсной чувствительностью. В конце 20-х Уткина сравнивали чуть ли не с Байроном.
Известна эпиграмма О.Мандельштама на И.Уткина:

Один еврей, должно быть, комсомолец,
Живописать решил дворянский старый быт:
На закладной под звуки колоколец
Помещик в подорожную спешит.

[13]

...о Гельцер...

Гельцер Екатерина Васильевна (1876–1962) – легендарная русская балерина. На сцене Большого театра с 1894 года, там же продолжала работать и после октября 1917 года. Любимица московских театралов была сторонницей сохранения в неприкосновенности балетов наследия, «чистых» танцев классического балета, хотя, в то же время, охотно выступала в драматических спектаклях А.А.Горского, а в 1920-х годах в новых балетах, поставленных для нее мужем В.Д.Тихомировым.
Еще в 1915 году София Парнок посвятила Екатерине Гельцер стихотворение («И вот она! Театр безмолвнее / Невольника перед царем...»).
Нельзя не упомянуть строк Ивана Бунина из «Окаянных дней» (1925-1927 гг.), где говорится о солдатском лазарете времен Первой мировой войны: «Солдатики» были объектом забавы. И как сюсюкали над ними в лазаретах, как ублажали их конфетами, булками и даже балетными танцами! И сами солдатики тоже комедничали, прикидывались страшно благодарными, кроткими, страдающими покорно: «Что ж, сестрица, все Божья воля!» — и во всем поддакивали и сестрицам, и барыням с конфетами, и репортерам, врали, что они в восторге от танцев Гельцер (насмотревшись на которую однажды один солдатик на мой вопрос, что это такое по его мнению, ответил: «Да черт... Чертом представляется, козлекает...»).

[14]


...что кирпичей в мажанге...

Имеется в виду Ма-Джонг (мажонг) – китайская логическая игра Mah Jong, суть которой состоит в том, чтобы разобрать определенным образом сложенную многослойную конструкцию из фишек, снимая только парные. В полный традиционный набор для игры входит от 136 до 144 костей. Игра появилась в Китае в конце XIX века, а в 20-х годах ХХ столетия маджонговая «лихорадка» охватила весь мир.
Ма-Джонг был любимой игрой лефовцев, о чем вспоминают многие современники. Упоминается маджонг и в посвящении Алексея Крученый Борису Пастернаку в сороковых годах:

…Но ханжа,
но маньяк –
дряхлых трынок,
ты маджонга
пил коньяк.

[15]

...А Лиля Юрьевна:
– Зачем?..

Вряд ли есть необходимость рассказывать о Лиле Юрьевне Брик – «музе Маяковского». В контексте поэмы Кирсанова «Последний современник» стоит присмотреться к стихотворению Алексея Крученых, посвященному Л.Ю.Брик и написанному в октябре 1929 года:

Л.Ю.Б.

Лечу!
Тороплюсь!
Волнуюсь!
Жмаю сердца таксомотор
— как будто меня щекочет
ЛУЭС —
прорвать последний затор!
Как будто с Марса сорвался
и упал в Гендриков
переулок,
о, славься,
славься,
славься
сегодняшний день — новорожд —
счастливый турок!..
(30.X.29 г.)

[16]

...в сенях стоит
Варвара...

Степанова Варвара Федоровна (1894-1958) – художник, мастер конструктивизма. Жена и соратница А. М. Родченко, вместе с которым активно участвовала в деятельности ЛЕФа.
В раннем периоде своего творчества (в то время – «заумь» и беспредметные стихи) использовала псевдоним «Варст».

[17]

...– Где Ося?
– Спит в каюте,
в одной
из трех кают...

Брик Осип Максимович (1888-1945) – литературовед, драматург, критик, сценарист. Вместе с Маяковским редактировал журналы «ЛЕФ» и «Новый ЛЕФ». С 1926 с женой Лилей Брик жил у Маяковского в его трехкомнатной квартире в Гендриковском переулке (правильней – Гендриков переулок).
Существуют противоречивые мнения о связи О.Брик с ЧК и ГПУ. С начала двадцатых годов, например, С.Есенину приписывают такую эпиграмму:

Вы думаете: здесь живет Брик,
Исследователь стиха.
Ошибаетесь: здесь живет шпик
И следователь ЧК.

[18]

...Не трудно
сделать жизнь
значительно трудней...

Этот парафрз из стихотворения Маяковского «Сергею Есенину» звучит едва ли не пророчески как и по отношению к самому Маяковскому, так и к СССР в целом. Следует помнить, что это был 1929 год...

[19]

...«Мери-наездница,
у крыльца
с лошади треснется
цаца!»

Раннее стихотворение Семена Кирсанова «Мери-наездница» (опубликовано в 1925 г.) очень любил и ценил Маяковский. Первые две строфы звучат в нем так:

Мери-красавица
у крыльца
С лошадью справится –
ца-ца!

Мери-наездница
до конца
С лошади треснется —
ца-ца!

[20]

...«В ответ захватчикам мы зовем
немедленно подписаться
на тысячу триста III-ий заем
индустриализации».

Государственный внутренний 6% выигрышный заем индустриализации народного хозяйства СССР проводился трижды – с 1927 по 1929 год.
В 1929 году велась активная агитация среди населения за подписку на III-й заем индустриализации. Особо широкий размах эта кампания приобрела после 10 июля, когда маньчжурские войска захватили Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), нарушив существовавшие советско-китайские соглашения о совместном ее управлении. Любопытен тот факт, что уже 6 августа в газете «Правда» появилась статья М. Горького со следующими словами: «...На социалистическое соревнование, введённое нами в работу строительства новой жизни, враги ответили нам разбойничьим налётом на Дальнем Востоке. Мы отвечаем ускоренной подпиской на заём индустриализации».

Источник: www.kreschatik.nm.ru/