| |
Мне снился дом. В нём проживали
Два непорочных голыша.
Мне снился хлеб и «цинандали»,
В котором плавала душа,
И разноцветная корова
С венком сонетов на рогах,
И снова хлеб, и домик снова,
И бесконечные снега...
Лебяжий пух, густой и чистый,
Валил на дом в ночной тиши,
Где сто веков под «вальс-мефисто»
В любовь играли голыши.
***
У меня ничего не осталось,
Да и сам я неведомо кто:
То ли снега весеннего талость,
То ли голый каркас шапито.
От меня ничего не убудет
Ни в грядущем, ни в прошлом, ни днесь.
Ходят-бродят по улице люди,
А я улица эта и есть.
Впрочем, улица - это призванье,
Я, скорее, бордюр, парапет,
Разделяющий праздношатанье
И проезжий вселенский проспект.
В этой паузе между мирами
Я устойчивей всех пирамид...
Впереди - Божья Матушка в раме,
За спиной - трасса жизни гремит.
***
Пожалуй, всем поровну роздано
печали и жёлтых рубах.
Кристаллы студёного воздуха
истаять спешат на губах,
Углами и гранями тычутся
в прохожих, в машины, в дома,
Смешеньем сложенья и вычета
растения сводят с ума,
Сшибаются в небе над городом,
звенят мириадами призм,
Густым, мелодическим холодом
текут в стихотворную жизнь.
Рассеянный свет преломляется,
над кленами клином сходясь,
И что-то в душе прибавляется,
а с чем-то теряется связь.
Свиданья, влюблённости поздние,
дрожащих теней колдовство...
Темнеет. Всем поровну роздано
и неба, и смысла его.
***
Я живу в магазине «Цветы», как служитель Эдема.
За окном - Апокалипсис, здесь - феерический кастинг:
Номинантки на «Мисс Совершенство» красивы и немы.
Если мерить служеньем, то люди прекрасны отчасти.
Вспоминая порой бородатые ирисы Гессе,
Я себя представляю то эльфом в розетках бромелий,
То в чудных орхидеях пузатым любителем хмеля,
Где у каждой дюймовочки взгляд одинокой принцессы.
Побродив по коврам, ускользаю в зеленые гривы,
Пусть поищут меня длинноногие каллы и канны!
Разве может у Бога хоть что-нибудь быть некрасивым?
Разве вправе оценивать карлик любовь великана?
Ближе к ночи Эдем закрывается: касса, отчеты...
Не могу похвалиться, что стану борцом за идею.
У меня, как у всех, - суета, маета и заботы.
Только изредка вижу, как в небо глядят орхидеи.
***
попробуй прочесть иероглиф
собственных угрызений совести
на трамвайном счастливом билете
и с ним пролететь над пропастью
косточкою от вишни
мантрой от рамакришны
сверхреактивным илом
крокусом шестикрылым
как мило
очаровательно пение бездны
сравнения неуместны
там глубоко во мраке
асимметричны знаки
созвездья трамвайной собаки
БАРСЕЛОНА
Когда помидор каталонского солнца
Достигнет размеров тарелки с гаспаччо,
А запах безделья, магнолий и йода
Омоет вершину горы Тибидабо,
Отпев на коленях воскресные мессы,
На улицы хлынут потоки меланжа,
Заполнив глазами проулки и скверы.
На площади у кафедрального храма
Танцуют сардану, танцуют свободу,
Не веря, что круг этот тоже порочен,
А дальше, за площадью, шумная Рамбла
Уже собирает зевак с кошельками,
Торговцев цветами, воров и фанатов
Футбола, Колумба и Черной Мадонны.
И все эти люди, их пятна и тени,
Счастливые лица и грустные лица
Проходят сквозь стены, врезаются в память.
И память-птенец оперится к полудню,
А после сиесты она уже - птица,
Не мироточивая женщина-птица,
Которая прячется в струны и струи,
А та, изваянная в шелковом камне,
Что правит осанку детей Арагона.
ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ
Каждый дворник – он в душе художник,
Только кисть немного подлинней.
На рассвете кремово-творожном
Он выходит в мир полутеней,
Он шлифует мерно тротуары
В мастерской вчерашней суеты.
Вся округа в легком пеньюаре
В этот час с художником на «ты».
Мастихин и тюбики – без нужды,
Если найден гибкий сухостой.
На земле чертя полуокружность,
Он грунтует город чистотой.
И, почуяв в творческом экстазе
Гениальность чистого листа,
Вслед за пылью, мусором и грязью
Он пятиэтажку смел с холста,
А затем настал черед вокзалу,
Рынкам, нелюбимым с малых лет,
Два штриха еще, и оказалось,
Города на свете больше нет.
Солнце, землю – все, что в мире тленно,
Штриховал, небесный слыша гул,
И в проем окна своей вселенной
Он без сожаления шагнул.
………………………………………..
Я стою с метлой, ума палата,
Постигаю опустевший мир,
И глядит из черного квадрата
На меня Малевич Казимир.
ТЫ – ПЛАМЯ РЕЗНЫХ ЦИКЛАМЕНОВ…
Ты – пламя резных цикламенов меж словом и взглядом,
Я – гимн, воспевающий это нарядное поле.
Не веришь? Смотри, вот пчела пьет любовную влагу,
Стрекоз голубых эскадрилья идет на посадку,
Согнувшись в дугу, непомерно огромную ношу
Несет муравей в общежитие для утепленья.
Шмели и нарядные бабочки млеют от счастья,
Считая себя совершенством над космосом поля.
Не будем мешать этой вере в бессмертные крылья.
Огонь им опасен – прикрой свою лампу, фонарщик.
Не дикие травы в полях – подмастерья свободы,
(Хотя цикламены без них – черновик сотворенья),
А дети объятий, что скачут, резвясь, через солнце,
Цветущее солнце на праздник Ивана Купалы.
ЕСТЬ В ДЕЛЕ СКИТАНЬЯ НЕМАЛАЯ ТОЛИКА ПРАЗДНОСТИ…
Есть в деле скитанья немалая толика праздности,
Ее островерхий колпак виден в общем и в частности,
Но с перемещением тела задумчивей жизнь.
Дневные значенья болтливы на ярмарке вечности,
А странник шагает от мира до мора в беспечности,
Стада светляков принимая за звездную высь.
Какими великими кажутся топи ли, степи ли,
Какое во всем ему видится великолепие,
Ни зла, ни печали, дыханье скитальца легко.
Как сладко идти в бесконечное и неизвестное!
Я снова и снова черчу ему тропы небесные
И хлеб, и кувшины, а в них – до краев молоко.
Пускай он пока принимает подарки как должное
И не позволяет себе превозмочь невозможное,
Но явственно близок вулкан золотого огня,
Когда, задыхаясь от жара, в сомненьях и робости
Он выйдет к вершине, замрет у клокочущей пропасти…
Поймет ли у края в такую минуту меня?
ПО ГРЯЗНОЙ ТЁМНОЙ ЛЕСТНИЦЕ
По грязной темной лестнице, где запах кошек густ,
В мой дом приходит вестница – дыханье Божьих уст.
Входя, росу хрустальную стряхнет с волос: «Привет!», –
Смешная, целовальная, желанней гостьи нет.
Повесит шубку-облако в прихожей на стене
И солнечное яблоко протягивает мне.
Мы делим солнце поровну, – душа моя, держись! –
Восторгом во все стороны разбрызгиваем жизнь.
Фонтаны олимпийские взнесут два солнца вверх.
Двум вечностям витийствовать над бренностью – не грех.
Обмениваясь радостью, обманываем рок,
А после – к чаю сладости и яблочный пирог.
Я вижу глаз сияние, с хитринкою прищур…
Эх, будь что будет, я ее назад не отпущу!
ЕСЛИ ЗЕМЛЯ СОБИРАЕТ ЖИЗНИ…
Если земля собирает жизни
Тех, кто не будет потом оплакан,
Не говори, что она – Отчизна, –
Слишком вульгарно, как фига с маком.
Не улыбайся, мой соплеменник,
Я не ищу ничего дурного.
Родина тоже имеет ценник,
Если за Родиной – terra nova.
Дайте стране нареветься вволю,
Всякой сороке - свои блестяшки:
То, что не встретилось хлебом-солью,
Станет со временем ношей тяжкой.
На саксофоне страдает лабух
То за портвейн, то за корку хлеба.
Если земля собирает слабых,
Значит, она не слабее неба.
КАК ДЫШИТСЯ В ОПТИНОЙ ПУСТЫНИ…
Как дышится в Оптиной пустыни,
Как молится здесь хорошо.
В лесу, на заснеженной простыни,
Я эту обитель нашел.
Здесь белобородое старчество
Творило, не зная греха,
Молитву как способ скитальчества
И чистое поле стиха.
В снегу монастырское кладбище,
Святые подвижники спят.
Отечество, крестное судьбище,
Как черен твой мраморный ряд!
Вот альфа, омега и ижица,
Но в шорохе дивных чудес
Мне море далекое слышится
И пустынь встает – Херсонес.
Оттуда, от Красного Солнышка,
Отправилась вера в поход.
Есть память у каждого зернышка
И свой генетический код.
Я честно молился в обители
И верил под пение вьюг,
Что старцы – небесные жители –
Зимой улетают на юг.
ФАРФОР СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА…
Фарфор Серебряного века –
Так хрупок, так прозрачен он.
Что вдохновенье человека? –
Звон. Но какой! Волшебный звон.
Кому в мансардах разогретых
Стихи на блюдцах остужать
И в губы белые поэтов
Еще при жизни целовать?
Под кузнецовские креманки
Стелить дворянские мечты?
Кому услышать грусть шарманки
И на голодном полустанке
Сжигать тетрадные листы?
Секли осколками «максимы»
Не из фарфора – из свинца.
На время век прощался с Крымом,
Но нет прощанию конца,
Как, впрочем, нет и пиетета
К столетней кучке серебра.
Все непременно канет в Лету:
Стихи, холсты, et cetera.
Фарфор – туда же. Пересуды
На эту тему – дым из уст.
В эпоху разовой посуды
Любимый звук – не звон, а хруст.
ОТКУДА ВДРУГ ТАКОЙ КРАСИВЫЙ СНЕГ…
Откуда вдруг такой красивый снег? –
Из фабрики безоблачных свиданий,
Где ангелы без всяких назиданий
В три смены перемалывают век,
И время второсортною мукой,
Оплаченное перстнем Соломона,
Ссыпается с конвейера сезона
На купола церквушки городской.
А городу нет дела до зимы,
Он, мышью опрокинувшись летучей,
Пьет кровушку поэтов невезучих,
Стихи переправляя на псалмы.
У всех свои заботы, свой удел –
У города, у снега, у поэтов…
Пишу письмо в небесную газету:
«Ищу работу. Ангел снежных дел».
НАВЕРНОЕ, ВОТ ЭТА ДВЕРЬ…
Наверное, вот эта дверь. Нет. Эта?
Когда еще не названо то, нечто,
Что там, за дверью, бросится на шею,
Так страшно. С этим жить потом придется.
Конечно, человек – не камень в поле:
Прогнется и привыкнет, даже может
Подтрунивать над собственной судьбою,
Но изредка, в минуты осмысленья,
Так жутко станет, что ошибся дверью!
Я вслушиваюсь, ухом приникаю
К щербатым неизвестностям, пытаясь
Хоть что-то уловить. Нет, показалось.
Уже вспотел, не слушаются ноги,
А время, время, Господи, проходит,
Осталось только несколько секунд,
Отпущенных для выбора. Все! В эту!
Толкаю. Коридор и снова двери.
О, Боже, их тут тысячи! Вот надпись:
«Привет! Добро пожаловать, герой!»
И ниже: «Минотавр, сын Минотавра».
ЕСТЬ В ИМЕНИ ТВОЁМ ТАКАЯ ЮЖНОСТЬ…
Есть в имени твоем такая южность,
Что можно задохнуться от жары,
И радуги цветной полуокружность,
И жилы кимберлитовой дары.
Есть в имени твоем такая твердость,
Что можно резать именем алмаз.
Ему простится царственная вздорность
И странность, непонятная подчас.
Сокровища всего земного рая
Сверкают в легком имени твоем,
И я не знаю, право, я не знаю,
Как уместить сиянье в окоём,
Как уцелеть мирам, не рухнуть сводам,
Когда слетает имя с языка…
Аукцион окончен. Возглас: «Продан»
И я иду в объятья с молотка.
ФОРЕЛИ
…Синий буйвол, и белый орел, и форель золотая…
Б. Окуджава
Двенадцать юрких золотых форелей
На мелководье, солнцем освещенном,
Резвятся, взбаламучивая скуку,
В песочнице блистающего мира.
Как филигранны фортели форелей,
Их пируэты, выверты, скольженье!
Размноженные брызгами и светом,
Они – сама танцующая Вечность,
И синий буйвол, масть единорога,
И зрение земли - орел небесный
Из собственных выходят зазеркалий.
А музыкант играет и играет…
***
Б.
Кенжееву
Дрожащие, дражайшие, невидимые дали…
Горчичное, горчайшее я находил в деталях,
В набоковской усталости бродил чересполосицей,
Космическою малостью делился с мироносицей,
И падал, падал снежище на черную Москву –
Убогое убежище, где тесно, как в хлеву,
А растолкаешь – муторно. Под колокольный бзик
Стою коровой в ступоре, и сохнет мой язык.
***
Погладишь мир, и он котом
Прижмется к телу, замурлычет,
А пнешь ногой – он не захнычет,
Царапнет по глазам потом.
Я мир кошачий, приласкав,
Вдоль шерсти глажу добрым словом…
Перевожу себя, слепого,
Через дорогу за рукав.
|
ЯЛТА, КРЫМ
УКРАНА
|
