|
***
Мне десять лет. Я - женщина-квадрат.
Я только начинаю видеть книги...
Пока еще не ношены вериги...
Пока еще никто не виноват...
Мне двадцать лет. Я - женщина-зигзаг.
Я только начинаю видеть лица...
Пока еще не хочется отбиться
От граммофонья од, баллад и саг...
Мне тридцать лет. Я - женщина-овал.
Я только начинаю видеть будни...
...На парусном я не ходила судне...
...Меня еще никто не рисовал...
Мне сорок лет. Я - женщина-кристалл.
Я только начинаю видеть воздух...
А мир - он для меня, наверно, создан.
И даже Тот, Кто мне его отдал.
Мне сотни лет. Я - женщина...
НОВАЯ КАССАНДРА
Вот и прошли времена античности.
Кажется, было ещё вчера:
Люди, прямые до неприличности,
Делали эру из топора.
Алчный Алкей распевал на оргиях,
Сафо с Эзопом пускались в пляс...
Боги для мира щипали корпию,
Чтоб к Anno Domini был запас.
Тихо пугали отдельных личностей
Некой Второй Мировой войной...
Я им не верила - там, в античности,
Нежно любил меня Антиной.
Он мои кудри усыпал миртами,
Стопы фиалками перевил...
Пусть хоть расколется это мир!.. И мир
Мне позавидовал - и убил.
...Прятал, смущенный до непривычности,
Очи неверные Антиной...
Кончились вдруг времена античности
Некой второй мировой войной.
***
Дурной тон, говорят мне, прислушайся, тон дурной,
если сердце не держишь за чопорною стеной,
если пишешь не просто узоры красивых да умных слов,
а такое, на чём проступает живая кровь.
Дурной тон эта кровь, эти пятна, фи, тон дурной!
Кто же с пятнами носит? Ах, было? Так мода прошла давно.
Эта мода закончилась в миг елабужского крюка,
с того дня запрещенною стала - и на века.
Тон дурной, морщат носики, кривятся, дурной тон.
Душу поверху тела носить запрещает он.
Если модные бренды лет десять тому назад
позволяли ей чуть проглядывать сквозь глаза
(это было пикантно), то ныне - табу душа,
не для личиков в моду повально внедряется паранджа -
для нее. И от клиник-салонов по резанью тел и морд
объявление: «Душ удаление» вылезло на бигборд.
Да, умеют уже. Пациент их скорее жив, чем мертв.
Вот по городу он идет - роскошен, красив, умен.
Видит женщину - взвесит, измерит, оценит. Вот
только, меня увидев, дернется и - умрет.
Не живут они, если в их радиусе на сто
километров пирует душистая моль в мировом пальто,
беспощадная! Словом единым взгрызает и чревь, и пах,
чувствами - древним воскресшим вирусом - взламывает черепа...
Дурной тон, добры людоньки, прячьтеся, тон дурной!
Ой, спасайся, кто может, несется на нас войной!
- Не умирай!.. я не вынесу... что со мной?!
- Дурной тон.
Улыбается Бог - Он спасён, Он еще спасён.
***
В этом доме спасутся исключительно вещи,
ибо жители дома - в прегрешеньях по уши.
Наши дети - подонки, нам с тобою не легче
с этим миром бороться, не уродуя души.
И уж точно не кошка с засметаненным вкусом,
не скучающий кролик, развращённый от Бога, -
в этом доме спасётся исключительно мусор,
да и в нем недостойного этого много.
Не глазливая люстра, освещавшая радость,
не кровать, исскрипевшаяся от желаний, -
в этом доме спасётся исключительно стадность
всех вещей, как в начале веков христиане,
друг за друга держась, уходили на небо...
Так же наши букеты, бокалы и свечи
с тихим трепетом смотрят в пучину Эреба
и мечтают о рае предметном и вещном.
Мы сидим за столом и вкушаем от водки,
столь же равноапостольны, сколь и трусливы.
В этом доме спасётся исключительно сводка
новостей, что с экрана так неторопливо
изливается в жизнь. И не хочешь, а будешь
понимать: что тот рай, если мы еще живы!
В этом доме спасётся всё, но только не люди -
индульгенции их изначально фальшивы.
Потому что уходят - так, «на век» не прощаясь.
Потому что уносят больше, чем им по силе.
В этом доме спасётся исключительно счастье,
что зачали мы, только вот не доносили.
***
Я устала. Мне плохо. Я думаю о тебе.
К сожалению, мысль о тебе не уменьшит плохо.
Не украсит окно перепорхами голубей,
не заставит Вселенную выдохнуть даже вдоха.
Не накормит она, не напоит, не исцелит,
не исправит ни капельки мир и его препоны.
Я люблю тебя. Только не это сейчас болит.
А болело ли это когда-нибудь, не припомню.
Разве будет им место, раздумьям о нас с тобой,
если нынче я в дом принесла с перебитой ножкой
птицу. Или котёнка. А может быть, это Бог
притворился котёнком - проверить меня немножко.
Ведь Ему не впервой притворяться-то: стариком,
нищим, путником, даже тремя - чтоб сильней запутать.
Я люблю тебя, только кимвальным своим звонком
не врывайся ты в адскую тишь моего приюта...
Или тоже мечтаешь ты в нём получить постель,
чечевичную кашу и ломтик сухого сыра?
Я люблю тебя, - значит, беги поскорей отсель -
и до следующего приемлемого кумира.
Ну, зачем ты остался? Мертвецкая тишина
ожила и вопит, как младенец, - не сунешь вату.
Или ты - или птица. А может, котёнок. Наг
человек перед Вышним - не спрячешься и в котятах.
Не расставишь их в ряд: этот будет за этот грех,
тот - за тот, а десятый пойдет за забытый пятый...
Я люблю тебя. Только приют мой не вместит всех.
Даже вспомнить чудовищно, что он вмещал когда-то...
ДНЕПРОПЕТРОВСКИЙ СТИШ
Сердце пишет без анжамбеманов,
Звукописей, вычурных метафор.
Видишь, вышел месяц из тумана,
Вынул ножик и коробку штампов:
«Я тебя люблю, завяли розги,
Гаснут свечи, небо озвездело...»
Вышел месяц над Днепропетровском,
Ножиком своим меня разделал.
Я твоё сокровище с кровищей!
Что ещё бывает сокровенней?
...Соловей-Разбойник в поле свищет
(у него сегодня день рожденья):
«...Ах, труба-малина-вписка-ксива!
Дзен-буддильник, хари Растафари!..»
Если сердце говорит красиво,
Значит, это мозг его пиарит!
«Сядем в поезд и поедем в Симф мы,
Он уже чуть-чуть - и будет рядом...»
Если сердцу удаются рифмы,
Значит, у него ещё порядок.
Редкий птыц от Крыма до Днепрухи
В клюве донесёт мою мессагу:
«Если сердце пребывает в духе,
То и духу в сердце джага-джага»
А вот если в стиш пришел Пелевин
И запел - тогда беда большая:
Это значит, сердце пишет левой
Пяткой, и она теперь решает!
...А у Соловья - водяры - роскошь!
Жаль, не перепить ему Илюшу!..
Ой, ты гой еси, днепропетровский
Соловей, верни мне в кочки душу,
Ибо пишет вона по-каковски!
Без фрейдячьих суперэгоидов.
Не был дядя Фрейд в Днепропетровске -
Потому и жил на мир с обидой.
***
Ты помнишь эту молнию над городом?
Смотрели мы с седьмого этажа,
из той квартиры, где, зарывшись в бороду
Всевышнего, мы спали - два мыша
в норе без выхода. И смели требовать
у стен, зажатых в цепонькой горсти,
чтобы щетинки закрывали небо нам,
и мы его не видели почти.
...А первую дождинку, слишком нежную
для авторского зноя этих дней,
вонзившуюся чётко, строго между на...
Между народами в большой войне.
Увидели друг друга - галлы с бриттами, -
и любопытство вырвалось из рук:
как не познать нам Саваофа бритого,
а может, скошенного, будто луг?
...А первый гром, который не встревожил и
не бросил в мозг стихийный недосмысл,
где выпадали волосинки Божии
под лапами пассионарных крыс,
и вдруг - последняя... Ох и «кумеден» стал
растерянный, курино-мокрый ты,
когда почувствовал, что больше негде нам
запрятаться от бездной высоты...
Попробуй не дрожать всем телом, если нет
балкона и седьмого этажа,
устойчивого в самом центре треснутой
катящейся тарелки. ...Чуть дрожа
(ты помнишь: это было? или не было?
удерживать ли в сердце? отпустить?),
твои ресницы закрывали небо мне,
и я его не видела почти...
ФОРМАЛИСТИЧЕСКИЙ ИНТЕРБРЕД
Интернеты - интернаты
беспризорных душ.
От зарплаты до расплаты:
кукиш, а не куш.
Интернеты - интервенты
вскроенных голов.
На обрывочке френдленты
провисает шов
между буквою печатной
и судьбой самой.
Я люблю тебя, мой чатный,
неначитный мой...
Квадратноголовый даун
ластится в глаза...
Интер-нет не интер-да, он
просто так не за-
-лечит, -гладит, -рубит, -травит,
-грузит, -ворожит,
он потребует управы
на самоё жи-
знеутробные запасы,
психовиражи.
Милый, ты ль не асьный ас и
ты ль не Вечный ЖЖид?
Интернет... Из интердевок
в интерпацаны...
Яблоко для интерЕв от
интерСатаны.
Он, лукавый интертихрист,
предлагает торг,
чтоб любить тебя, мой тигр из
ru.ua.net.org.
Интернеты - интроверты
экстравертогра-
да. Возлюбленный, поверь, ты -
лучшая игра
в прятко-салко-догоняло-
во по всей сети.
Интернеты - инферналы...
Господи, прости...
***
Белибертристика - это дремучая смесь
мира наивного с миром наитий от мира.
Есть в ней и истина, ох, и великая есть:
в каждом бывают песке жемчуга и сапфиры.
Да, не Камю. Здесь вам ками с приставкой Мура.
Оную, родный, и пишет. А ты не согласен?
Переведи своё «вау» на русский: - Ура! -
и закуси им коктейль из разбавленных басен.
Басенки и побасёнки - то дети Басё,
пусть даже удочерённые им для прикола.
В белибердайджесте есть абсолютное всё
для забивания в душу роскошного гола
с левой ножищи Голема, который к голам
так же относится, как твоя мама к индиго.
Сколь же спасительно - вдруг, перлюстрируя хлам,
в нем находить то, что тянет, пожалуй, на книгу,
а не на фигу. Бывает любовный роман -
автора будто Вергилий провел сквозь семерку
ада. Суровый профессор, заткните фонтан!
Непостижимое Вам не взвалить на закорки!
Белибер... Да! Вот такая. Но лучше живёт,
чем золотые плоды Фейербаховых бдений.
И умирает легко, как у.битый е.нот,
шкуркою чьею её оплатили рожденье.
НОВЫЙ РАЙ
Дохлыми амебами луж
город разложился у ног.
У подруженьки новый муж.
У меня же только одно
место от судьбы и любви -
воспитать его ремешком!
...Город втиснут в серенький твид -
у него суровый дресс-код
в офисе разбитых сердец,
проспиртованных печеней.
На когтистых лапах песец,
как на Русь лихой печенег,
наступает. Но Русь и я -
силища великая: и
не такого били зверья!
... водяные знаки мои -
слезы, улиц - лужи, Земли -
Ноевы ковчеги - в закат...
Мы спасёмся - только озлись,
Ванька, от петушья клевка.
Всех вокруг себя раскидай
и закон Небес утверди...
...У подруженьки новый рай -
у меня всё тот же в груди.
Ненасытен мир, как любой,
кто здоров и силушкой дюж, -
на его тарелке любовь
дохлыми амебами душ
не заменишь. Тонкая нить
часто режет кровше, чем нож.
Не себя - другого - скормить -
в этом лучше нас не найдешь.
Только скольких в пасть ни бросай -
а твоя придёт череда.
Ну-ка, где там твой новый рай,
Ванька?
Город, небо, вода...
***
Сломали сливу ветры ноября.
И хочется пожить, да алыча
невкусная, по правде говоря,
поэтому дорубим, и с плеча.
Руби, топор! За рублю ни рубля
никто не даст, так хоть потешим мы-
шцы. В этом пониманье: тела для
работают и души, и умы.
Что слива! - нам бы дубушек снести,
да не один. Нас Павлов на рефлекс
такой не проверял, и где постичь
ему вокупе с Фрейдом: даже секс
сравненья не имеет с топором,
которому позволено рубить.
Позволено! И рухнул старый дом,
и две старухи перестали жить,
и Достоевский прячется в гробу,
решив, что это он всему виной...
Не плачь, ворона, на своем дубу -
сегодня плохо не тебе одной...
ХУДОЖЕСТВА
Весь этот мир для тебя! - ну, а ты - о еде...
Вспомни Тургенева или какого джедая!..
...Если из слова «худею» изъять букву «д»,
Это и будет то самое, чем я страдаю.
Мир превращается в тихий такой балаган...
Сюры и глюки - они не живут в одиночку.
Пусть позавидует мне тот поэт-наркоман,
Что без укура не выдаст и матерной строчки.
Пусть меня скушает Бог или выдаст свинья,
Только сегодняшний день (впрочем, как и вчерашний),
Очень похож на осколок того бытия,
В коем тебе очутиться случилось бы страшно,
Ибо ты думаешь: ради тебя на ура
Я вылепляю шифроидной клавы фигуру, -
Только вот эта нелепая словоигра -
Лишь результат недостаточных глюков и сюров.
Вот похудею еще килограммов на дцать,
Поголодаю еще полгодочка сурово -
Знаешь, какие задвиги я буду писать!
В них о клавурной шифричке не будет ни слова!
Ты не «догнал»! После месяца «я позвоню»
Взял и явился, и без разрешенья остался.
Что ж, почитаю задвигов, потом прогоню:
Клавное - это шифровка! - чтоб не догадался...
ПОЭТЕСКАМ
плохо быть уродливой нимфоманкой
плохо быть уродливой графоманкой
ни тебе ни текстам никто не даст
ни тебя ни тексты никто не взяст
плохо быть красивою нимфоманкой
плохо быть красивою графоманкой
и тебе не текстам хоть кто-то даст
и тебя не тексты хоть кто-то взяст
плохо быть красивой асексуальной
плохо быть красивой и гениальной
и тебе и текстам кто хочешь даст
и тебя и тексты кто хочешь взяст
плохо быть уродкой асексуальной
плохо быть уродкой и гениальной
не тебе а текстам хоть кто-то даст
не тебя а тексты хоть кто-то взяст
а вот я наверно какой-то нолик
на меня и шарик и идет за ролик
ни меня ни текстов попробуй дай
ни меня ни текстов попробуй взяй
а вот я наверно какой-то восемь
столь горизонтален сколь и несносен
вот такой вот атекстуальный флять
я наверно ангел ни дать ни взять
***
Ты. В моем доме. С гитарой. На стуле. Ты.
В звуках надтреснутых, в трещинах струн...
В пальцах дрожат отражения улицы,
отсветы фар и раздвоенных лун...
Что ты поешь, я не слышу. Поэтому
пой, что захочешь, что сможешь. Ты - тень
света запретного, шага ответного,
шага сквозь стену в метаньях меж стен...
Комната. Стены мои. В перекрещенных
отблесках струн ты меня вколдовал
всю в отраженье счастливейшей женщины
в паре надтреснутых карих зеркал...
***
Не пишутся стихи. Любовь молчит.
Счастливая - зачем ей распинаться?
От счастья абсолютного ключи
на полочке лежат, числом двенадцать.
Банальностей немыслимый обвал,
о том, что первый мне откроет это,
второй - другое...
Вряд ли сознавал
избранник, что меня-счастливой - нет.
Он
едва ли понимал, что счастье - гроб
души, живущей только в крестных муках,
едва ли знал, что по блаженству в лоб
шарахает, что катапульта, скука,
едва ли понял, с кем связался...
Да,
ему устроят Трою с Фамагустом!
А ключики от счастья схватит та,
что, как дикарка, выживает - чувством,
что жаждет быть рабой и госпожой,
эсэсовкой и лагерной еврейкой,
что стала б лучшей из возможных жён
Батыю или адмиралу Дрейку,
де Сад и Чикатило морды бы
друг другу били за такую жертву,
ей скальпы скальпелем сдирать с судьбы -
как пыль стирать иному с этажерки,
ей...
Лень.
Ей просто лень.
Она лежит
в уютной не пускающей постели,
медлительно сквозь мозг ползут ужи
мгновений прошлой жизни на пределе...
пересеченном.
Взятом, как Памир -
в безумном восхожденье инвалидов.
Она лежит.
Её закончен мир.
И не продлить -
ни болью,
ни обидой...
***
Выстёбыва - юсь, выстёбыва - юсь...
Ото новояз! Как в глаз!
Ещё бы вас всех, ещё бы вас всех,
ещё бы туда всех вас -
вместились бы все. Вместилище недр -
словечко - одно на сто.
Извилива - юсь. Из вил еще не
ушел воцеле никто.
Выхрипыва - юсь, выплёскива - юсь
в кавычливые тире.
...О горе мое далёкое, юс
мой малый во псалтире!
Выямбыва - юсь, выформлива - юсь,
вы - Цве - та - и - ва - ю - си.
По-своему и не фомится мне,
не петрится во смеси
неверия, отречения. Чёрт!..
...Мой Боже, меня прости:
иудилось мне вечерне ещё -
хоть сребренники грести!
...Высверкиваясь, вызвездывал днесь
Господь своё полотно...
Сплетенье телес плетенью словес
и в ноченьку не равно.
Сбивается слог, сбивается ритм,
сбивается мир в испод.
Выдарива - юсь, меня раздарить
по строчке в примеры по
вывёртывань - ю, выкручивань - ю
глухих, как могила, строк.
О горе мое, не мучай меня!..
На, Боже, держи оброк.
Ты хочешь, чтоб это было - так всласть
ясырь словяной. Ещё
не выстеба - лась, не вылюби - лась,
не кончен еще расчёт.
***
Чёрная, тонкая, нежная лошадь...
Грива - что небо под грозным крестом,
взор - многозначно-расплывчатый роршах,
тело - бывало, видать, под кнутом...
Ну-те дрожать!.. Коль тебе непривычны
ласки - ударю! - видать, знакомей...
Я, бишь, не князь - не боюсь волховичьих
чар: из глазниц выползающих змей.
Реминисценция... Времени стремя...
Выйдем же, милая, в поле вдвоём!
...медленномедленномедленно сщемит
небо меж тучами бледный проём,
и - по тебе: по глазам непроглядным,
по волосам дожделивей дождя, -
покатом, рокотом, роскатом жадным
лето пропляшет!.. а чуть погодя,
выложившись, как цыганка для графа,
бубен отбросит и сядет к ногам...
Милая! Затхлых сартреющих кафок,
видишь ли, пыль разгребать - тоже нам,
но не сейчас - перебить черных кошек
всех подчистую - не хватит колов.
...рыжая женщина - чёрная лошадь...
Милая, где загулял наш Брюллов?
ПРОТИВ ПОРЧИ
Есть да-нность. Но еще пытаюсь в нет-ность
себя вгонять. Постыла мне секретность,
где каждый вздох - в усах и в париках,
где на душе, забвением укрыта,
вздыхает у разбитого корыта
старуха, у которой старика -
- да что пиры, дворцы, меха собольи! -
последнего отняли!... В раме боли
любой портрет бессилием силён,
как «Софья в Новодевичьем» ...В раздирах
зрачков блестят стрелецкие секиры...
Да этим ли перстам беленый лён
для плащаницы покрывать крестами
из канители? ...Волчьими хвостами
мне разорили в горнице очаг
завистники. И намели метаний,
бессильных в исполнении желаний
и помыслов - что злато и парча! -
все о глазах, которые живые...
Со мной такого не было. Впервые.
Чтоб звёзды резались из дёсен дня,
а вечер был бессонницей беременн,
чтоб стыл в груди незваный Анн Каренин,
а поезд вел охоту на меня -
тяжелый, безнадёжный, непоказный,
как вдовий вой на дню стрелецкой казни,
как звон над Новодевичьей тюрьмой,
где из келейки еле видно солнце...
Царевна! Помни! Мы еще прорвёмся!
К бессилию завистников - вернёмся
в глубинной чаше памяти потомства -
уже за то, что принимали бой!
***
Не всё ль равно, куда сходить с ума?
А. Кабанов
Болезни - это, право, не беда.
Они - лекарство. Помнишь ту ангину,
с чьей помощью протухшая вода
любви с тебя сошла наполовину?
А то - не видишь и в глазу бельма,
когда саднят сердечные мозоли.
Не всё ль равно, куда сходить с ума,
когда уже сошел в чужую волю.
В смертельный насморк? В лёгкий онкоСПИД?
В кретинеобьяснизм и пара-ночь-ю?
В ипо-хандрилью? В депресньюнктивит?
Или в бутылку водки на бессочье?
Когда шизолюбвия обнесла
своим налётом действия и строфы,
не всё ль равно, куда сходить с осла:
на вайи или сразу на Голгофу?
Не лучше ли проехать дальше? Кон
ещё не сыгран, и король твой матом
не послан... И не так ты высоко,
чтобы сходить с чего-то и куда-то.
Попробуй лучше НА... На гору влезь,
ну, пусть хотя бы на вершину славы.
Она летальна - звездная болезнь,
зато хоть полетаешь на халяву.
***
Лопе-де-вежская пуща плаща и
шпаги (не путать со штангой - тяжеле
та). Лучше всякой бумаги прощает
ныне всемирка нам все. Неужели
жизнь отличается столь же от писем,
как трудодни от работ Гесиода
с той же проблемой? Ужели на жизни,
плащ расстелив, отдохнула природа?
Сверхблагородство в вопросах морали,
сверхосторожность в словах. И на деле
проще всего побывать гениальным,
если пойти умереть на дуэли
в чате от типа под ником Дантес и
тут же отправиться в рай к Беатриче,
той, что при жизни посредством процесса,
производящегося без различий
лиц, золотит себе нимб. Обещай мне
тоже не путать мой рай и спасенье
мною. И прячься за краем плаща, не
веря признаньям Соб@ки-на-сене.
Знает коварная, как все запуще...
Но запускает опять, и, включая
милую лопе-де-вежскую пущу,
помнит, сколь многое та ей прощает.
***
Маме, врачу, посвящается
Аксиомно. Аксиокна. Аксидвери.
Дом. Вне дома - теоремное безверье.
Бездоказанность - как данность. Как Везувий.
Я иду и снова город доказую.
Во главе угла поставлю ту старушку,
что, смиренно приклоняясь на колотушку,
черно-серою висит гипотенузой,
ни стыда уже не помня, ни конфуза.
Угол прям. Его обходят, не сгибаясь,
чуть косинясь, интегрально улыбаясь.
Иксы, игреки, машины, деньги, лямбды -
на других углах. И было проще там б, да
в серых катетах домов и улиц что-то
чуть надломлено - неверного расчёта
будто просит всё. Троллейбус - диаграмма:
точка, точка, два менточка... Здравствуй, мама!
Что за взгляд ты принесла опять с работы?
Снова корень извлекала из кого-то?
Из начальника? Да будь он параллелен!
Мама, главное, чтоб люди не болели.
Мама, главное, что каждый острый угол -
это сектор недочерченного круга
жизни... Снова зябко поднимаешь ворот.
Двери настежь в теорему - пиль! фас! - город.
***
А я летала.
Истинно, когда
принять за воздух воду, а за крыльев
движения - гребки. И чтоб вода
была прозрачней воздуха...Чтоб были
баллоны как приросшие к спине,
точнее, вырастающие, словно
все те же крылья... птичьи? рыбьи?...
Нет,
похоже, виснет слишком много слов на
естественнейшем действии - лечу!
От жадности земного притяженья
лечусь. От гулких сталетонных «чуд»,
которым только и дано движенье
по воздуху, по страху перед «Бац!
И - всмятку!» - это и назвать полётом
позорно... Или жалкий ветропляс,
где тело под куском раздутой плёнки
на человека не похоже - кто б
посмел сравнить парашютиста с птицей?
Падения всемирного потоп...
Нам воздух - не летать: мы в нем топиться
еще не разучились. Видит Бог,
в нем толком даже и ходить не можем:
все утомляемся и болью ног
страдаем, жаром и ознобом кожи...
А я летала.
Не велел дышать
в воде нам Бог, чем приказал поверить,
что истинно летает - лишь душа.
А телу все равно пора на берег.
***
Беспомощная пустота холста -
без первых бликов, без «Христа народу» -
похожа на отсутствие Христа
в Евангелии с сурдопереводом.
Каким движеньем рук сказать Его?
Скрещеньем пальцев или кругом нимба?
Попробуй выразить на пальцах свод
небесный или солнечного лимба
багровый отсвет, радугу, закат...
Да, жесты есть, но краски и оттенки
невыносимы. Даже звукоряд
безмолвен, как поставленный у стенки
к расстрелу, будто видящий холста
бессилье до движенья кистепальцев...
Одним сияньем глаз скажи Христа...
Да так, чтоб он в зрачках моих остался.
КЫЗЫЛ-КОБА (ПЕЩЕРА КРАСНАЯ)
Падали капли на грудь сталагмита,
малые капли, немалые души.
Глухо рыдала пещера. Размытых
помнила тысячи дней, утонувших
в тихой подземной реке, миллионы
слабых минут, что сдавались так быстро.
Тикали капли, неслышные звоны,
выше и тише земного регистра.
Много ли, мало ли здесь побывало
тех, кто искал в ней пестрей и красивей ...
А находили - плечистые скалы,
полные древней размеренной силы.
Словно храмовники в белом и красном -
нет, и древнее их и потаенней -
высятся рыцари камня, бессчастны
в вечных турнирах со временем, пленных
не убивающим, но и на волю
не отдающим - в пространство иное
дева в афинской белеющей столе
только протрет слюдяное окно им...
Много ли, мало... Собачий оглодок,
выеден, выгры... не помнящий мяса,
крови и нервов окосток природы,
как ты до неба без крыльев поднялся?
Как?..
...Поцелуями спящей царевны
не разбудить. Пусть останется спящей,
но чтоб дыхание было напевным,
а трепетанье ресниц - говорящим...
***
Пизанской башни вздыбленная рысь...
Неправильные тени Иванова...
А белка, превратившаяся в мысль,
мир одарила поговоркой новой,
известной студиозусам с тех лет,
когда незнанье притворяться знаньем
училось только на Руси... Ответ
всегда не верен. Истина - за гранью.
...Когда бы мелосец века спустя
увидел лёгкость совершенства, груза
лишённую, - ни локтя, ни перста
для Афродиты бы не взял у Музы.
А наш фотограф Вася? Вечно пьян,
Но в кривизне своих портретов - гений.
Судьба сама решает, где изъян
Добавить к завершению творений.
ВЕЩЬ В СЕБЕ
Напрасно боролась со мною природа за чувства и тело...
Я стало чудовищем среднего рода, когда поумнело.
Когда мне открылось, что разум и воля - превыше страданья,
Возвышенней самой возвышенной боли - её обузданье.
...И страшно мне вспомнить, что сердце когда-то дышало любовью,
Что с кем-то я узкой делилось кроватью, делилось собою...
Теперь я в себе. Я спокойно и цельно, как мысли теченье.
А то, что я вещь... Ну, так этим и ценно мое превращенье!
Да здравствует Вещность, Неодушевлённость, Предметность, Свобода!..
...Еще бы на каждое слово синоним... чтоб среднего рода...
***
На небе - август, на земле - январь.
...Так летен тонкий пояс Ориона,
Так гибок хвостохобот Скорпиона...
А ну-ка, жало смертное, ударь!..
У неба - лето, у земли - зима.
Насмешкою над бледно-стылой кожей
Дорог (о, не порань ее, прохожий!) -
Ковра роскошно-душного дурман,
Где мягкий черный ворс засеребрён,
Изоткан, разузорен, проалмажен
И выставлен счастливым на продажу...
Но на земле - злосчастия сезон.
А на земле слой пыли зеркала
Ее покрыл, и негде отразиться
Ни Вероники встрепанной косице,
Ни Лебедя распахнутым крылам...
В парик под гипсом застарелых пудр
Стыдливо прячет год седые клочья...
Густеют августеющие ночи
Предчувствием стеклянно-полых утр...
***
В глухом провале собственного дна
все «он» - один, а все «она» - одна.
Быть вместе - только прикасаться дном
ко дну, - для утверждения в одном,
известном, но забытом:
«вместе» - нет.
Есть только дно от «вместе», а на дне -
попыток недопытанных обрыв-
ки, памяти гноящийся нарыв,
а то и рана, тонко скрытый шрам...
Где дно за дно задело - это вам
не поцелуй, не двух бокалов звон.
Здесь звук другой: проржавленный
«беззз-доннн»,
«беззз-дннна»,
«беззз-дннни»,
«беззз-годы»,
«беззз-всегда»...
...верна...
...верни...
...Холодная вода
у дна, темна, мутна, безжизна, но -
нет «вместе», если не познали дно
друг друга - и не вырвали на свет
крик ужаса...
В глубинах - «вместе» - нет.
В глухом провале собственного дна
оно одно: - о, дно!
Один.
Одна.
***
От сотой боли не умрёшь.
Умрешь от первой.
Когда еще ни слово «ложь»,
ни орган «нервы»
тебе неведомы досель,
когда все ясно.
И правит миром карусель
тебе согласных
дней, обстоятельств и вещей,
людей, эмоций.
Да есть такое вообще,
чего «ще хоццо»?
И вдруг - такое! И - «со мной»?!
Как пуля в спину...
Как червь сквозь яблоко - струной -
до сердцевины...
Как ядовитым кулаком -
в глаза... И стало:
И Бог - не Бог, и мир вверх дном,
и куча мала,
и смотрит друг твой что гюрза,
вот-вот проглотит.
И ты - по самые глаза
в чумном болоте...
Да что же делать, если не
петле отдаться?
И сделать надпись на стене:
«Простите, братцы!»...
Но... оборвется. И поймёшь,
что будешь дальше
жить. И отныне ведать ложь,
обманы, фальши...
И будет больно - десять раз,
и девяносто.
И обрастет душа и глаз
стальной коростой -
и от нее отскочит нож,
оттлеет спичка...
От сотой боли не умрёшь -
уже привычка.
***
Он не поэт.
Но было странно с ним,
что здесь еще поэты есть.
Он был способен с высшей
главностью,
возможной в чтении, прочесть.
И бледногубые манерщики,
с подрагиваньем пальцев в тон,
и футуристы-недомерки, что
кричат, размахивая ртом,
терялись, что иголки во стоге,
пред этой простотой.
Ея,
что свежеранную бересту, где
ножей полянских острия
чертали о деяньях Киевых
варяжьей каменной резьбой,
Ея, святую, как Россия, во
безвременье не упокой!..
...Он был из тех, кто в зверью клетку шаг
бросают, словно кость судьбе,
играют в «русскую рулетку» так,
как дети - в салочки.
В себе такие зернят мироскание
на пряжки Млечных поясов...
...Слепой с безногим знают, странные,
о, какова ты, тяжесть слов!..
Они могли бы с высшей важностью,
возможной в чтении, прочесть...
Он - не поэт... но стало страшно с ним
того, что и поэты есть.
***
«Чем больше узнаю мужчин, тем больше нравятся вибраторы», - писала девочка в ЖЖ, сама от строчки прифигев. А мир вокруг кризисовал, и лезли на березы тракторы, а мама девочки спала, и ей во сне являлся лев. Он говорил ей: «Я не тот, кто рыкает, ходя кругами. И все будет хорошо, и вынет страус голову из недр, и дочка мужа обретет после трехлетней полигамии, и круглые глаза ее изменят форму в тетраэдр. И то, что Пушкин написал, у нас по-своему сбывается: его живая Голова в живую Задницу у нас переродилась и торчит, и сколько об нее сбивается мечей и копий, и мозгов, и слов, и смыслов... Унитаз гигантский строится уже, но алкоголики-конструкторы зачем-то форму придают ему похожую на джип. А ты спокойно, жено, спи, а в перерывах кушай фрукты - и все будет хорошо, поверь, лежи, блаженная, лежи...»
А девочка жила без сна и, из компа невылезучая, писала быстро, будто след от самолета в вираже... А мир вокруг кризисовал, и выживали лишь везучие, а невезучие опять и снова капали в ЖЖ... Чего там только не найдешь: перерожденья и погибели, и яйца с курицами, и белопушисты во злобе... «Чем больше узнаю себя, тем больше нравятся другие, блин. Чем больше узнаю других, тем больше нравлюсь я себе».
Ляжыть, блаженныя, ляжыть, переляжытя революции, и резолюции и ре... Ремонты мира изнутри. «Чем больше женщин узнаю, тем больше нравятся ...иллюзии. А коль не нравятся тебе, то встань да плюнь и разотри».
|
|
