|
ОСЕННИЙ ПЕЙЗАЖ С ДЕРЕВОМ
Лил дождь, а дерево горело.
Опять горело под окном.
Свет лампы, звяканье тарелок
И разговоры об одном
И том же продлевали вечер,
И время медленно текло.
И был пейзаж увековечен
В оконной раме. За стеклом
Желтел фонарь на повороте,
А заштрихованный дождём
Многоэтажный дом напротив
Был отраженьем порождён.
Там также звякала посуда.
А силуэт в чужом окне,
Туда заброшенный отсюда,
Смотрел на дерево в огне.
***
В квартире с балконом, в кольце новостроек
Прописан был самый обычный пророк.
И школу, и ВУЗ он окончил без троек.
Любил «Роллинг Стоунз» и мамин пирог.
Он был незаметен и чуть старомоден.
Смущался, скатившись в подъезде с перил.
Носил белый шарф даже не по погоде.
Не пил в одиночку и много курил.
Смотрел с выраженьем усталого мима
На то, как в густом сигаретном дыму
Качались вершины, плывущие мимо.
Вершины, невидимые никому.
Он даже в гостях из-за этого часто
Ронял то тарелку, то нож, то стакан.
В такие минуты он жил, но отчасти
Завидовал бедным слепым простакам.
И долго молчал, ослепительно бледен,
Белей, чем в бумагу завёрнутый мел.
Потом называл себя в шутку медведем,
Острил. А о главном сказать не умел.
Смиренный, как лик со старинной иконы,
Он понял и принял свою немоту.
Но каждую ночь выходил на балкон и
Беззвучно кричал в темноту.
***
Не бывает последней ночи.
Просто ночью зрачки огромны.
Одиночество одиночек
Возвращается на перроны.
Возвращается, если даже
Ты ушел и тебя забыли.
Если ты все бледней и дальше,
Время цвета дорожной пыли
Обметает сухие губы
Человека в твоей ветровке.
Удивляться чему-то глупо,
Даже если, присев на бровке,
Кто-то курит, как ты, ссутулясь,
Кто-то ждёт твоего вагона,
И черты незнакомых улиц
Застывают в стекле оконном.
Даже если тебя не станет,
Кто-то, чтобы с пейзажем слиться,
Также будет менять местами
Города, поезда и лица.
Ты ведь всё это знаешь. То есть
Это чувство. Пускай шестое.
Ты спешишь на полночный поезд,
Даже если того не стоит.
Ты не видишь, как кто-то машет -
Это снова шестое чувство.
Одиночество будет нашим.
Это место не будет пусто.
***
"Гремел трамвай по Миллионной"
И. Бродский
Сняв со стола патефон, со стены рога,
Сдав накануне полсотни пустых бутылок,
В зеркале времени вместо лица врага
Ты видишь лучшего друга седой затылок.
Дверь за собой не закрыв, через чёрный ход
Вышел не попрощавшийся век двадцатый.
Ты же остался, ты всё еще здесь, и вот
Дышишь. Один на один со своей досадой.
Что-то доказывать? Всё это так, возня.
Как же тебя угораздило здесь остаться?
В комнате, где под кроватью живёт сквозняк.
В непрезентабельной роли больного старца.
Слушать, как сердце дает сорок пятый сбой.
Греть на запущенной кухне свои обеды.
Щелкать каналы. К утру над самим собой,
А не над кем-то другим отмечать победы.
Впрочем, другие? Других и в помине нет.
Сколько их было? Как меди в твоём кармане.
Раньше был шелест купюр. Нынче звон монет.
Может опять на орла? Так опять обманет.
Знать, что ту лестницу, плывшую под шафе
В N-ном году, ты прошёл на четыре трети.
Пить валидол. Стороной обходить кафе.
Чтоб, удивившись, однажды себя там встретить.
Видя, как кривит барменша капризный рот
И пробивает твои "полторы" котлеты,
Ты безразличен. Но крутят в бараний рог
Тени былого, плечистые, как атлеты.
А по Садовой уходит твоя любовь.
Хочешь догнать, но подводят больные ноги.
Значит, так надо. А, помнится, как любой,
Ты был немного любим, и любил... не многих.
Их силуэты скользят вдоль другой Невы.
Душно. На Марсовом поле горит трава, и
Кто-то стоит у огня, но не вы, не вы.
На Миллионной уже не гремят трамваи.
Выйдя из прошлого, выбросив свой багаж,
Не отягченный грядущим, ты вновь свободен.
Город, тебя обсчитавший, как тот торгаш,
Вслед узловатые руки мостов разводит.
***
Она стояла. Он молчал.
Фонарь лил свет на их печаль.
И свет стекал с плеча, как шаль.
И Он почти что не дышал.
Тянулась пауза, длинна,
Как тень, что полная луна
Плела от каждого столба.
Откинув волосы со лба
И ничего не говоря,
Она из круга фонаря
Шагнула.
И ее спина
Ему была еще видна.
Потом спустившись с облаков,
Дождь вымел звук её шагов.
Он к тишине приговорён,
Стоял один под фонарём.
***
Качая лодки на плаву,
Текут вдоль берега глаза.
Срезая рыжую траву,
Скользит песчаная коса.
Скользя, уходит на подъём.
Кромсает тучи рваный бок,
Воткнувшись в небо остриём.
Следы резиновых сапог
По направлению к избе.
Голодных чаек хриплый крик.
Тропы споткнувшийся разбег.
Калитки вымученный скрип.
В трубу стекающий дымок.
Шуршанье ткани. Тихий мат.
Ключ, прогрызающий замок.
Капустой пахнущая тьма.
Гудящий еле слышно свет.
Хромой будильник на столе.
На серых досках грязный след.
Ковёр, которому сто лет.
Окно, смотрящее на холм
И на невидимый овраг.
Куста нечёсаный хохол.
Скрип ставень. Желтый полумрак.
В щербатом блюдце труп свечи.
Стук в дверь, хлопок и голоса.
Шаги. Прилипшие к печи
Иконы мёртвые глаза.
***
НОЧЬ В ПОЕЗДЕ
Нечутко спит, зарывшись в облака,
Двухдневный месяц в позе эмбриона.
К косе сбегает струйка молока,
Теряясь под колёсами вагона.
Путь в зимнюю сгустившуюся тьму
Как к вечности не сумрачен, не весел.
Но предопределён. И потому
Спокойным сном младенца дремлет месяц.
Ему ли помнить и ему ли знать,
Как прочны здесь невидимые связи.
И что полей скупая белизна -
Знамение весенней жирной грязи.
Что тает в небе золото, точь-в-точь
Как сахарная муть в стакане чая.
А зимняя, слепая с детства, ночь
Не видев дня, по солнцу не скучает.
Что помнит пашню, лёжа на столе,
Буханка засыхающего хлеба,
Когда чуть удлиняясь в полумгле
Врастают в обесцвеченное небо
Скелеты освежёванных теплиц,
Как мертвенный укор перерожденью.
А птица, отрываясь от земли,
Ложится на неё крылатой тенью.
***
Нет, он не знал, что значит «на денёк».
Он приходил зачем-то каждый день и
Стирал с асфальта классики и тени.
Наверно, он был очень одинок.
Он приходил в уютные дворы.
Из окон по нему стреляли в воздух.
И залпы женских окриков нервозных
Рассеивали стаи детворы.
А в окнах на столах дымились щи.
Он долго-долго в стекла барабанил.
И дети прилипали к стёклам лбами,
Глазея вниз на шляпы и плащи.
Но он не смел. Не смел войти туда,
Где стрекотал у каждой двери счётчик,
Горели лампы ярче детских щёчек,
Куда плащи входили без труда.
Он приходил, пока не выпал снег.
В домах как прежде пахло чем-то кислым.
И было тесно и жильцам и мыслям
О том, что дождь вернётся по весне.
***
Хватит нам, любимая, хватит
На дорогах белого снега.
Видишь, белизна на закате
Пылью осыпается с неба.
В небе, на земле - всё едино.
Будь же ко всему терпелива.
Ты, со мной простившись, приди на
Тот шумящий берег залива.
Тот шумящий берег, где волны
Мёртвых скал касаются влажно.
Нам того, что было - довольно.
То, чего не будет - не важно.
Диск луны над крышами полный.
Боль и есть лекарство от боли.
Я, с тобой прощаясь, не помню,
Как лежал один мёртвый в поле.
Завтра ты проснешься чуть старше.
Тополь под окном будет гнуться.
Страшно мне, любимая, страшно.
Нет, не уходить. Обернуться.
***
В одном дворе /одном из многих/,
Живут деревья-исполины.
Их обездвиженные ноги
Врастают в камни и суглинок.
Их дразнит свет закрытых окон,
Но любят местные вороны,
И пёс их гладит рыжим боком.
Он тоже им не посторонний.
Их кроны ветер треплет дерзко,
Стволы качает, не жалея.
И врёт им что-то там про детство
В саду, где тихие аллеи.
Они роняя листья с веток,
Не проклинают ног усталых,
Осенены оконным светом
И старым садом в двух кварталах.
И эту боль, и силу эту
Бог отмеряет безвозмездно.
Так отчего же силуэту,
Что час маячит у подъезда,
Не испытать, махнув рукою
На всю бессмысленность субботы,
Такого светлого покоя.
Такой немыслимой свободы.
***
Пробираясь зимой вдоль площади,
Поднимай заскорузлый ворот.
И с усердием старой лошади
Мни ботинками снежный творог.
Раз пришлось оказаться вечером
Средь зимы далеко от дома
И путём, фонарём подсвеченным,
Как ребёнок тобой ведома
Не слепая тоска дремучая,
А смешной светлячок - надежда,
Ты ветрами её не мучай, а
Спрячь за пазухой под одеждой.
Пробираясь вперёд, поглядывай,
Чтоб не выпала, не застыла.
О покинутом слёзы сглатывай,
Ибо тьма наступает с тыла.
***
Тебя худющего и голого
Из страха ставили к стене.
И запрокинутую голову
Мочили дождь и талый снег.
Тебя учили быть не мелочным,
Свежуя и по мелочам.
И твой сосед, трепач и стрелочник
Жил на подачки палача.
Шагами мерили нетрезвыми
Твою растраченную жизнь.
И по живому ноги резали,
Приободряя, мол, держись.
Распяв дорогами просторными,
Простили чей-то грех. Тебе.
Послав на все четыре стороны,
Благословили на побег.
И снег гребя ногами мёртвыми,
Не спотыкается, бежит
Не русский, не совок, не чёрт и не...
А заурядный наш мужик.
***
На сотню кладбищ десять тюрем.
В окне, завешенная тюлем,
Маячит голь,
Чуть потеснив кусты герани.
Ржавеет в булькающем кране
Чужая боль.
На Ваське ветрено и сыро.
В бульоне луж головки сыра -
Сто тысяч лун.
В заливе плещет Кама-сутра
В цветных извилинах мазута.
Седой валун
Глядит с упрёком на кустарник:
«Ну, надо ж, этот перестарок
Взбил свой парик,
Что извлечён из книг де Сада».
А у Таврического сада
Седой старик
Прикрыл глаза огрызком фетра.
В руке танцующего ветра
Дырявый шарф.
На Невском флаги на просушке.
На Доме Книги, «Ай да Пушкин!»,
Вращает шар,
Из тьмы протягивая руки.
На остановке две старухи
Прядут пеньку
На шею века. Некрасиво
Губами шамкают спасибо
Его пинку.
Он, впрочем, всякой швали-пьяни
Спокон руки и подаяний
Не подавал.
А за высотными домами
Машин как семечек в кармане.
Гудит подвал.
Его изводит по причине
Того, что воду отключили,
Зуд ржавых вен.
Отстрел минут в закрытом тире -
Мой друг один в пустой квартире
Пьёт свой портвейн.
***
Чудское озеро. Луна
Купальщицей розовокожей
Глядится в воду. Осторожно
Крадётся к берегу волна.
Шуршит в засохших камышах.
Быть может, день вчерашний ищет.
Рыбацкий катер утлым днищем
Скребёт по гальке. Не спеша
Худой сутулый человек
Веслом отталкивает берег.
Наверно, он, как в детстве, верит
И в горизонт и в свой побег
От дыма из печной трубы,
От покосившейся калитки,
От каменой могильной плитки.
Обходит чёрные горбы
Увязших в иле валунов
Его челнок - искатель странствий.
И растворяется в пространстве.
Пространство тихо и темно.
Мой слабо тлеющий костёр
Во тьме ткет жёлтый тёплый кокон.
И слабый свет соседских окон,
Как добросовестный вахтёр,
Один не спящий в эту ночь.
Бессилен, но ещё на страже -
Хранит иллюзию, что даже
Мы в силах и познать и смочь...
Когда с фанерного листа
Сметает ветер крошки хлеба -
Остатки пиршества, и в небо
Несёт - рука его пуста.
А мёртвой рыбы голова
На замусоленной газете
Красноречивее чем эти
Замысловатые слова.
|
