|
***
Исток потока свернул в изнанку.
Текучесть множества в лицевом целом.
Карман уж вывернут наизнанку.
И детские травмы мы пишем мелом.
Года измерили амортизацией,
Сустав скрипит, а была ли скрипка?
Давние платья ушли в стилизацию,
В грязь кружева, а была ли нитка?
Чистой, крахмальной, - манжет и запястье,
Хрупкость руки и бледность фарфора
Перетекают в холст, а ненастье
Моросью лопнет в полость узора.
Так неделимым остатком дыма
После забвения лиц не осталось,
Только изнанка, и мир эксклюзива
Серией стал, и швы растрепались.
***
Scripter печатает, мы где-то рядом,
Музыка льется в кувшин с тишиной.
Камни дробятся не нашим взглядом.
Качели уносятся с пустотой.
Хронос и топос идут параллельно,
Линии пишет символ кривой.
Нарцисс распустился в нашей постели,
Нимфы и Эхо простили его.
Кинув на тропу горсти изюма,
Судьбы питаем отнюдь не халвой,
Вкус, как раджа, мы позабыли,
В постной привычке варя сухостой.
В гамме оставили три из восьмёрки,
Тридцать три черных в супрему ввели.
Не принимая пастельной палитры,
Колорит в звуках не обрели.
***
Сислей и Сезанн
Как сусальный сизаль
Покрыли стекло вопросом.
Скользить по нему
Горячей щекой.
Плывет вопрос матросом.
Стекает в ладонь,
Как тесто на дрожь,
Румянит ответ восходом.
Идею испечь,
Картон расписать
Сусальною позолотой.
***
Почки на ветках стали горчить,
Розовый цвет потерял белизну,
Ну почему ты так долго молчишь,
Пауза может войти в тишину.
Жемчуг зубов растворился в металл,
Тень от улыбки скользнула в сугроб,
Ложкой серебряной в гуще искал
Проблески трепета, только озноб.
Шарф Серафима укутал плечо,
Вязаный хлопьями, манной осел
В купол бледневший семейный фарфор
Вновь зарумянился как непоседа.
Чайный рассвет, ожиданьем бисквит.
Пальцев смола растеклась по стеклу.
Если молчанье цвет неба хранит,
Тонкие кисти я выбрать смогу.
***
День исчеркан линиями.
Звонки пунктиром по памяти.
И лишь один иероглиф
В моем блокноте гербарием.
Вечер в балансе с вечностью.
Выдернут шнур от памяти.
И лишь пейзаж в аквариуме
Граничит с бесконечностью.
Ночь исписана гаммами,
Ноты ключом к симфонии.
И лишь хор архангелов
Стирает дневные истории.
***
Эзоп с мольберта кроет мишурой,
Что шёлк и газ в оттенок превращают.
А кринолин сияет чистотой
И плиссировкой ткани соблазняет.
Эзоп колосья рубит на исход,
Что серебро с овсом смешает.
А Ваш манжет соблазны бережёт,
Нарциссы с лаврами в венец сплетает.
Эзоп офорты шпалером стрижёт.
И фикция, и гильотина разом.
А Ваша шея ладан принесет
И локон пахнет светом, не проказой.
***
Статист, сатир и статуя извечных вакханалий
В исходе марта Биатриче вызывали.
«Вуаль одень! Сокрыты родинки и шрамы,
Что позволяют нам не видеть пыль во храмах!»
Круги в спираль, спираль в браслет связали.
Так плыли по реке, но Гераклита не встречали.
Заплыли в пустоту, извечный атом.
Японский синтоизм вершит расплату.
Статист, сатир и статуя латентных вакханалий
В исходе марта Алигьери вызывали.
***
Ускользают виденья как тени,
Запах дыма осенних листов,
Что прожилки свои прогноили.
Сок под тяжестью слился в сироп.
Брови, губы, глаза, все покрылось
То ли инеем, то ли слезой,
Лишь кристаллы остыли,
Прошлогоднею бахромой.
И плели, и плели белой нитью
Ненаряженных кукол удел.
Дом пустой, как и угол, за пылью,
Собираться в путь не хотел.
Половица осипла от скрипа,
Стружкой свежей легла на полог,
Шелуху от лука на Пасху
Дальним отзвуком не сберег.
Вифлеемские листопады
Новых звёзд завяжут в пучок
И по хрустальным вазам
Разнесет в дома звездочёт.
Вяжут, вяжут рядов Ариадны
Тонкой нитью в ажур манжет,
Куклы выйдут в манеж нарядными
От софитов в тени поэт
Нарисует виденья в образы,
Соль останется на щеках,
Запах дыма осядет в волосы
Новых муз весна на губах.
***
Виньетка виноградной кисти
В табачном сумраке витрин
И память как в опавших листьях
Шуршит позолотой перил.
Вот арка гулкая и мрамор белый
Пройтись, послушать, постоять.
Как шёлковая занавеска неба,
Куда уже не заглянуть.
Бальзам из базилика спелый
Полить на твёрдую мозоль.
Ходили, спешили, бегали,
Из снега выжимали соль.
Забыли, списали, уехали.
Гвардейцами вставали в ряд,
Но абажур в вечернем небе
Не забывали выключать.
И сумрак становился мглою,
Табак уж в пепел истолчён,
В витрины смотримся героем,
Вкус винограда измельчён.
***
Длинный подол надеждой шуршал.
Богооставленность моль подточила.
Сахарной корочкой остывший чай
Губой облизать край чашки манила.
Длинный рукав так кротко свисал.
Нежность сквозь строчки сочилась.
Оловом стек поцелуй невзначай,
Капля на блюдце застыла.
Длинной развязки усталый финал
В аплодисментах простили
Ожог на руках и грубость зеркал,
В общем, все то, что просили.
***
Выстраивая в ряд журавликов бумажных,
Мы мирроточим сном из венки у плеча.
И тени как вокзал, уходят и встречают
Транзитных поездов, навеянных весной,
Прибитых каплями дождя
К поверхности сознания гвоздём,
Распятым ржавыми улыбками иуд,
В балансе между нормами оценок.
Свой уровень бросая выше журавлиных клиньев,
Смывая с ватмана небес
Следов солёных упоенье
Как взмах крыла, готового сгореть
От воска храмного
С раскаяньем хромого.
***
Ожидания пахнут медом,
Яблок доли кроша в сироп.
Соты меда не станут янтарными,
Не хватает пары веков.
Не хватило минуты до опоздания,
Не хватило смелости до признания,
Не хватило года до взросления,
Не хватило жизни до ожидания.
***
Лимонного цвета слёзы,
Из мутного желатина розы,
Настойка из пралине.
Как горько бывает слышать,
Как кисло бывает видеть,
Как пресно бывает жить.
Пряный Пьеро лукавит,
И пьяной мечтою манит,
В комедии не финал.
Корицы помол летает,
На сцене без пьесы тает,
И зрителей щекотит
Апельсиновой цедры вид.
***
Он хотел жить с графической точностью,
А любил акварельно мутно.
Мысль намазал на холст толстым слоем,
Без гравёра, - филигранного чувства.
Он предвидел конец истории,
Отдавая за байты грустью.
Это стало началом теории,
В фантике оказалось пусто.
Архетип и инстинкт тождественны,
Сны недискретно-тучны.
То, что называлось естественностью,
Стало словом измученным.
Время унифицировав,
Краски смешав в палитре.
Подточенный карандаш выбросить!
Да не хватило в спичке селитры.
***
Иногда сигара - всего лишь сигара,
И не было умысла у Дедала
Крепко привязывать крылья Икару.
Тяга к полету и тяга быть дома,
Тяга к Аиду Персефоне знакома.
И только Деметра не понимала,
Что сделать человека счастливым
Не входило в план сотворения мира.
***
Сквозит и пахнет вереском октябрь.
И ветки наклонились низко,
Сплетаясь в нитку жемчугов,
Что падает как обелиск
На шее верностью у вдов.
Сыграв на партию пари,
Прозрачность минеральная постигла
Ушедшего на Сван, что вдаль унес
И запах фимиам, и сладость мирр,
Оставив медный ладан для мирян,
Унес тепло, лишь взгляд холодный заскользил
По грани куба. Нет свечей.
И дом, построенный термитами, распался.
Несказаны слова повисли на губах,
Да только молчаливый плач остался.
***
Лисою пробежала томность,
Как пыль, стряхнуть испуг.
Мы мало ожидали скромности,
Та испугала, появившись вдруг.
Несмелая и очень гордая,
Цвет платья и не разобрать.
То ли лиловый, то ли розовый,
А может, платья не было? И кстати.
Фарфоровая бледность без пунцового,
И сахар тростниковый на губах.
Запястья рук так влажно окольцованы
То ли сомнением, а может, просто так.
Прошлась как шлейф, не видно очертания,
Меловый привкус летнего крыльца.
Жемчужина, покрытая отчаяньем,
Что перламутр другому отдала.
***
Дева в пене к киферам ступала,
Майоры бросали крупную соль.
Миндальное молоко на губах Венеры
Художник запечатлеть не смог.
Пленерная живопись помешала,
Кисть оказалась груба.
Актрисы с головками из бисера и металла
Шептались, сливая смоль.
И нимфы споткнулись о рясу из тины,
Воспевая болотную участь рутины.
***
Натягивая нити к ряду,
Как будто эпифания лица,
Процессию выстраивая строгим взглядом,
Как отзвук эха,
Капиллярами роса.
Пустой стакан,
Пустой вокзал, пустое...
Как сыпь песка на теле у пустынь.
К молитвам колокол звонит впустую,
Фарфор дешевый не звучит, он пыль.
Стекло не станет зеркалом,
Прозрачно...
Нет тени в отражении свинца.
Стекло не греет,
Лишь доносит мрачно до нас чужие голоса.
***
Балансируя на грани телефонного провода,
Путая анис с орехом молотым,
Паяцы, танцуя карточную партию,
Падают, ревнуя к птицам раненым.
Дождь на улице и в книге перемешаны.
Капли на стекле и на обложке свежие.
И рассказ сбежал, пока его читали,
Волос выпадал, пока его чесали.
Яблоки червят еще на ветке,
Голос пропадает в сиплой партии.
То прелюдия к полету вепря,
Разметавшего по сторонам обиды матери.
***
Ты - мое припоминание,
Послевкусие вишневых косточек,
Цвет болотного вечернего свидания,
Звук крупы ледяной на шатком мостике.
Ты - бретелька, что манит к артерии,
Затаив всхлип от бледности кожи.
Вертикаль карандашного грифеля
Горизонтом ложится на кружево.
Пяльца дрожь пробивает от пальцев,
И тесьмою капроновой кружится,
Вяжет капор для серафима,
Ему так не хватает мужества.
Лишь цикада поет о запахе,
Что остался в пустой кофейне.
И асфальт разъедает минуты гравия
Как моль, летая в блёклой алее.
|
|
