СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ  Привилегированный пользователь | АЛЕКСЕЙ ФОМИН
1073 дня назад  Цитата('1522679','1522679','6','1290')">Сообщить о спаме
АЛЕКСЕЙ ФОМИН (псевдоним). Москвич. Поэт. Автор интеллектуальных поэтических проектов и игр (одна из них - ЯПОНСКИЙ СОНЕТ). Представитель нескольких направлений экспериментальной поэзии (в первую очередь, эксперименты связаны с формой). Лауреат международной литературной премии им. П. Вегина, лауреат международной литературной премии "Серебряный стрелец - 2008"
Интернет-страницы:
Cтраничка "Интли" (Интеллектуальные литературные игры):
http://www.stihi.ru/author.html?intli
Виртуальный сад для любителей Японского сонета:
http://www.otogiboko.narod.ru/
Виртуальный Чайный домик:
http://forum.ingenia.ru/viewforum.php?id=44
Cайт на котором отражена и отражается вся история становления нового жанра - ЯПОНСКИЙ СОНЕТ
http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?autho...
АЛЕКСЕЙ ФОМИН. СТИХИ
____________________________________________________________
ГОТИКА-РЫБА
Голос обрёл очертанья в пустых зеркалах…
Готика - рыба, плывущая над отраженьем…
Красный плавник - это сердца проснувшийся страх…
Глаз пелена - это вечности сферы смиренья…
Город камней, погруженный в глубины небес,
Тёмными арками меря скользящие тени,
В капле дождя повторился, открылся, воскрес,
Крест положив на холодную серость ступеней
дома, где мной на холстах оживляемы дни
С крыльями ветра, который надеждою ранен,
Лезвия крыш и тоскливые звёзды-огни
Снова бросая на чёрное дно океанов…
Готика - рыба, сознанье в пустых зеркалах,
Болью видений прозрачные стёкла находит,
Веря лишь в звук, потерявшийся в серых стенах,
В страх приближенья и в страх повторенья исхода.
ОТ САЛОНА ОТВЕРЖЕННЫХ МЫ ДОЙДЁМ ДО КАФЕ ГЕРБУА
от салона отверженных мы дойдём до кафе гербуа
и клошару подарим бутылку шене шардонне,
и в клише пустоты снова бросит монетку рука,
что ласкала меня в ускользающем, тающем сне…
и из времени выйдя, теряясь среди облаков,
собирая в закате мелодий печальных аккорды,
видим вновь, раздражая витринные стёкла веков,
громыхает трамвай, не скрывая улыбки джоконды.
ДОЖДЬ
в грязных шкурах машин мы бродили с тобою в ненастье
и искали друг друга глазами измученных фар,
но опять то алкаш, то с намокшею библией пастор…
перепутанный мир… и молитвы… и пьяный угар.
дождь идёт без конца, задевая друг друга зонтами
все спешат в пустоту, называя её кратко «дом»…
тот изрёк по-албански… а этот ответил стихами…
перепутанный мир… но не спутать подъезд за углом…
и не спутать этаж… и не спутать в привычках квартиру…
то ли лондон в туман… то ли к сумеркам поздним берлин…
всё окраины памяти… ржавые мутные бирки…
и притоплены баржи в шершавых квадратах картин.
старый город давно не вмещает счастливых улыбок.
мы искали друг друга… но дождь… кто промок, кто ослеп…
на базарных лотках просыпается мёртвая рыба
и с участием смотрит, прошедшим секундам вослед.
на базарных лотках просыпается мёртвая рыба,
изучающе смотрит на окна и стены домов…
и готова поплыть, понимая, не будет ошибки
плавниками измерить убогую сущность шагов.
и дворняга смолчит, не залает, быть может лишь взвизгнет…
хвост поджав убежит, потому что подскажет инстинкт…
а довольный мужчина с оформленной только что визой
вдруг забудет о ницце и ницше… и вдруг загрустит.
сотни лет отмотает назад этот дождь… время-плёнка…
что поверхность ручьёв, что на тучи, косящийся взгляд…
перепутанный мир… может капли, а может быть слёзы…
стал тяжёл чёрный смокинг, а может монгольский наряд.
перепутанный мир… может капли, а может быть слёзы…
долгий дождь… коротнуло… на жёлтый поймал светофор
двух дорог перекрёсток… мы рядом, но воздуха в лёгких
лишь отвлечься на мелочь, на стёклах рисуя узор.
перепутанный мир словно в тине… плывущая рыба
видит нас, мы – её и за волнами дней и ночей
остаётся фрагмент… не прочтённого текста отрывок…
старый город на дне, превратившихся в вечность дождей.
СМЕРТЬ
ночь пуста, приходящая с той стороны отчужденья…
вновь коснулась руки сквозь закрытое плотно окно
эта странная женщина в сером холодном жакете
с визуальным рисунком художника жана кокто.
я сегодня не пьян, просто ждал до глухого бессилья
что вот-вот зазвонит телефон, ведь так хочет душа…
но опять не осталось ни снов, ни надежды, ни сини
только странная женщина рядом легла не дыша…
и послышался джаз с этажа, что под самою крышей,
и послышался вой из подвала приблудного пса,
брошен на пол жакет, профиль женщины отсветом вышит
обнажённой луны, поцелуем у глаз и виска.
ну а ближе к рассвету во всём лишь останется холод
небо тучи затянут и с улиц ворвётся попса,
музыканты опять будут ждать под дождём парохода
и кормить на причале приблудного, грязного пса.
ГОРОД "ZERO"
"баснописцам не стоит расписывать стены храмов".
город "zero" хранит на гранитах законы порядка.
очень много народа толпится у здания драмы.
у дверей лицедей громко плачет, но в целях рекламы.
леденцы его слёз собирают довольные дети,
оставляя зарубки на памяти дней и столетий:
"плачьте долго и часто, тогда слёзы могут быть сладки".
все мужчины высоки, подтянуты, выбриты гладко,
но красавицы молятся в снах на зверей и уродцев,
проскребая ногтями в ночи из камней белых кладку.
в стенах странные окна (все с высохшим эхом колодцев).
их заполнив цветами, смеются беззубо старухи
и носы в них суют, словно всех звать варварами. гадко
понимать связь времён, не лишаясь ни зренья, ни слуха.
календарь похудел на листе пятна цифр словно мухи
были в прошлом раздавлены, к ужину вымыты руки.
разговор не о трупах о труппе, что держит гастроли.
город "zero" хранит в закромах своих маски и роли.
и сегодня заполнится вечер движеньем не скукой,
и принявшие плоть бестелесные в общем-то духи,
будут хлопать в ладоши, на бис, до пронзительной боли.
дети будут в кроватях мечтать о прогулянной школе,
где учитель читает шекспира изрезанным партам.
пусто в классах. растут с леденцом за щекой баснописцы,
город "zero" хранит всех миров позабытые карты.
это тема флотилий, бумажных корабликов в доле
сохраненных плакатов, альбомов старинных и писем...
... только ты ждешь свой праздник, на стул, бросив розовый фартук.
наряжаешься в платье из шелка прошедшего марта
и купаешься в солнце, и я узнаю: биатриче!
и не надо искать нам по жизни нелепых различий,
мы летим над толпой, что имеет себя в низком старте,
над детьми и слезами, над старостью в маске сатира,
над мощенною площадью вечного города "zero",
чтоб упасть в третьем ряде на синей черте тенью птичьей.
ПРИЗНАК МОЛЧАНИЯ
он смотрел на тебя, так как смотрит на пламя собака
так в камине пустом на золе теперь пыль и рассветы,
на холодном окне от варенья клубничного банка
разве сладко?.. - да нет - память странный хранитель ответов
на вопросы?.. - (да нет) - на молчанье, обретшее форму
инструментов для книг переплёта, фарфоровых масок,
позабытой песочницы* и потемневших офортов
и мольберта с печальною силою выцветших красок
на оставленном не завершённом холсте.. где-то в марте
начиналась метель.. и от двери до двери два мира..
ты бросала на стул (обязательно розовый) фартук,
он откладывал кисти (всё рыжие чёлки сатиров)
а метель завывала всю ночь
и её можно слушать
вместо старых пластинок
на нос, натянув одеяло
и тогда очевидно сливаются в сумерках души
покидая тела, обретая иное начало
под иконкой - в углу - тонет годы в безмолвье шарманка..
птичья клетка, ведёрко, коньки, деревянная бака**
это признак молчанья, которое вряд ли обманет..
он смотрел на тебя, так как смотрит на пламя собака
_________________________________________________________________________
- томпаковая дырчатая коробочка из таких в былые времена посыпали песком чернила для просушки
- деревянная круглая лоханка, служащая нижним чинам в море вместо миски, чашки
ПИСЬМА ИЗ ЛУВРА
..........."Я запомнил тебя, как Польшу, в день, когда мы с тобою вместе
...........По цветущим садам гуляли, будто, правда, жених с невестой.
...........И не знал я тогда, что Польша, для тебя навсегда лишь станция,
...........Повод выпить хорошего кофе на пути из Москвы во Францию."
....................................................ЭН, Неприкаянная
I.
твой двойник мне пишет письма из Лувра,
проникая сквозь тени огромных залов
в моё, ставшее тонкими нитями утро,
в моё, бывшее лёгкой иронией «завтра».
почтальон в синей куртке, пошитой из неба
улыбается солнечно по этикету…
«за Ла-Маншем… кофе… ругалась с констеблем…»
почему в каждой строчке только об этом?
где же царская бледность и шёлк поцелуев?
что ж опять о Варшаве, о Риме, о Вене?
исчезая на годы в придуманном «лучше»;
навсегда, оставаясь в цветущей сирени,
утомлённой столицы прошедших столетий,
где по Летнему саду гуляют позёмки...
это правда, как, то, что шесть цифр на билете
для тебя с каждым часом всё более ёмки.
II.
твой двойник мне пишет письма из Лувра.
я хочу заметить, он странный автор.
вспоминает стихи и ранние сутры,
зимний сад Астории в месяц август.
это после того, когда страны и реки
обмелели до кости, умершей рыбы
и забыв расписания, старый ректор
не находит следов крутобоких рытвин.
разве были шрамы ручьёв по снегу
или горького времени дно пробирки?..
наших знаний хватает врасти в Synergos,
опустевшей души и закрытой биржи.
и уже не узнать о слезах Джоконды,
о тюремных кошмарах м’сье Аллигера.
пересадки, станции, лица, вагоны,
повод выпить, забыть, успокоить нервы.
III.
Твой двойник мне пишет письма из Лувра
эти ровные строчки, что волны Сены,
эта ночь для гаданий из медной турки
от Бальзака, входящего тенью в тени.
точно так и мы понимаем границы
и условность слов, их значенье, подмены…
«не поднимется выше крика птица…»
«в одиночестве видишь не двери, стены…»
говорящий невнятно хранитель экрана
семенит в бахилах: секунды, годы.
твоё имя с восточных провинций Ирана
принесло в Москву перепады погоды.
я его отдам песням старой карелки
этой странной смеси Европы и бездны,
«капля крови в зелье из чёрных кореньев…»
как красива ты будешь в платье невесты…
IV.
Твой двойник мне пишет письма из Лувра,
всё конечно не кончено, но однозначно
не сказать, потому что просыпалась пудра
на последнюю строчку и в том незадача…
откровения хватит выпить полчашки
"Mountain Blue" с конъяком или проще с лимоном
мы всё реже встречаемся. спишемся. чаще
будем думать о снах, друг о друге и может,
совпадая желаньем и выпавшим рейсом,
где-то между Парижем, Москвою и солнцем
мы распишемся снежно на порванных рельсах,
на холодной табличке смешного посольства
«Л+Н…» не разменяны в нас на ответы
только дымные струи иранской кальянной
незнакомые чувства укроют в рассветах,
незнакомый нам город оденут в туманы.
V.
Твой двойник мне пишет письма из Лувра,
иногда забываясь на старофранцузском,
мне б тогда разменять слепоту на мудрость
и предчувствием слышать истоки и устья.
в наши реки войти, не позволено дважды
и похожи на змей с ледяною кожей
их теченья незримые, так ли важно
нам придумывать, что-то за словом «может».
на три оси времени сбросив объёмы
ощущения жизни до самого счастья,
затаиться впотьмах, словно в комнатах комы,
откликаясь на свет, «прощай» или «здрасти»
и остаться собой или только с собою
между югом и севером, в войнах без ложных
наград за храбрость чужую, в бойне
за нас
-тоящую невозможность.
VI.
Твой двойник мне пишет письма из Лувра,
понимая сейчас осторожность нелепа,
облачая в хоромный наряд и в стоялую утварь
слова без истории, без облаков и без неба.
коктейль шахнаме с калевалой попробуй и в сутках
на двадцать три чАса проблем окажется меньше,
но мысли случайны и не излечима сутулость
стульев от мастера с именем «всё неизменно»
знаю нам свойственно всё, что не смогут потери
отнять от восточного танца и прошлого года
и маски закатов всех новых и прежних империй
хранятся в шкатулке, где снова одет не по моде
открытый как двери, но всё ж незнакомый нам город
с посольством и почтой, где голуби помнят маршруты
придуманных чувств и расставлены жёлтые горы
ночных фонарей перед тем, как случается утро.
КРАСАВИЦЫ ГРЕЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ
длинноволосой красавицы греческий профиль.
два каменных льва на собачьем смешном поводке,
чтоб в полночь на лиговке к шуму последних трамваев
под серым дождём прикоснуться как к тёплой руке.
любимых не вспомнить, но что-то от прошлого чувства
живёт на запястье в браслете а-ля рафаэль..
подарок?.. быть может.. агатовых камушков счастье
рассыпано было давно в театральном фойе.
ундина, рыбак, жюль перро.. кто боится рассвета
гранитных оков, обнимающих крепко Неву..
ты думаешь, всплеск - это прыгнула крупная рыба?..
нет, это красавица ищет на дне синеву.
ЧЁРНЫЙ ПЬЕРО
ты слепишь из дыма печальную куклу любви
а чёрный пьеро пропоёт о разлуке романсы
ты знаешь, как часто его приглашают на бис
по случаю в модном салоне устроивши танцы
от пальмовых листьев не тени, не шелест - тоска
тяжёлые звуки под бриз и метание чаек
ты знаешь, мне стали роднее людей облака
и встречу, что ждал, я сменяю легко на случайность
китайский мальчишка к бамбуковой флейте прильнул
смахнув перед этим с губ тонких два зёрнышка риса…
ты знаешь, я будто уехал в другую страну,
где чувства пусты, но достаточно простеньких истин
где каждое утро не солнце, а крабовый страж
сидит на прибрежных камнях, точит рыжие клешни
ты знаешь, вчера на вокзале оставил багаж
и паспорт, и деньги ... и стало немного, но легче
и кто здесь поверит, что ветер в карманах и даль,
что стены глухие вдруг треснут от пенья цикады
ты знаешь, мне белый фонарик напомнил миндаль
расцветший недавно в заросшем заброшенном саде
СЕРАЯ КРЫСА
в этот час забирается серая крыса на стол,
там, где старое яблоко сжалось, болезненно сморщилось…
ищет тонкую тень, что укажет ей путь на восток…
ищет зеркало с трещинкой, узкою длинною мордою
водит по сторонам… колдовство её маленьких глаз
обнаружится утром у детской кроватки оставленной
навсегда… был бы крик, был бы плач… но лишь веки угла
открываются в бездну огромными пыльными ставнями
в этот раз…. забирается серая крыса на стол
ведь вода или мгла всё равно не пробиться дыханию
и плывёт рваный тапок, исписанный мелко листок
оторвавшись от пола, доверившись милости хаоса,
натыкаясь на стулья, что сгорбились в выдумке спин
и на полки, где книги смешным отпечатком сознания
превратились в труху… без печали… "я помню" проспи…
и очнись, скажем, в польше, бредущим вне прошлого знахарем.
пахнут солнцем колосья пшеницы и даже в ночи
тускло светятся… звёзды в них стали тяжёлыми зёрнами…
только вновь перекусаны крысою стебли-лучи
и лежат на земле их родившей… и кажутся чёрными…
перекрёстки дорог… что чужие кресты на руке,
там где линия жизни сливается с морем безмолвия…
было тридцать четыре, как букв в самой первой строке…
в тридцать три распинают… не всех… ищут в сумерках молнии
продолжение… странно… но вспышка раскрыла глаза
на столе серой крысой, всё то, что давно предначертано
и упрямый листок, и слова, и вода, и гроза…
рваный тапок… сквозь тени… и цель, что надежда исчерпаны…
только глазки блеснут… колдовство совершенно… судьба
всех давно развела по углам и лампадкой подсвечено:
"убивающий серую крысу, убивает себя"
ГОРОД
город выдержал сорок осад, время тёмных веков.
ни чума, ни холера, ни в каждый год новый правитель
не влияли на деторождаемость. ангел хранитель
был всегда в небесах среди лёгких, как пух облаков.
твою ножку ловил алой туфелькой злой чародей
пока принц воевал с сотней мельниц далёких голландий
клерк убористым почерком вписывал даты в тетради
вёл историю улиц, скамеек, дверей, фонарей.
параллельные сущности красных разбитых колен
говорили о ягодах зрелых, чернилах и боге,
обрываясь листвой тополей на возвышенном слоге,
оставаясь зеркальным аккордом шутливых измен.
так кидались бы камушки в речку... но ты умерла
в девяносто семь лет, завещав мне улыбку и город,
что разросся до цвета тюльпанов, ища сырный повод
крылья ангела малость подрезать заточкой угла.
БЛОШИНЫЙ РЫНОК
хриплый крик зазывал. солнце тлеет в блошиных рядах.
ваш платок сильно выцвел, а ваше пальто без подкладки.
я живу, проходя мимо глаз, отболевших в мечтах,
убеждая себя, всё как прежде и значит в порядке.
этот хлам видно нужен и мысли темнее тряпья,
здесь доступные цены на всё, по карману, по цели.
хочешь сердце стеклянное с мутной слезой февраля,
хочешь память-альбом, хочешь фантики прошлой недели.
безделушки, что дни, вы когда-нибудь видели дни
в неприметных иконках на медной, кручёной цепочке…
я живу, проходя, мимо писем от дальней родни,
мне уже всё равно и смешон неразборчивый почерк.
я сливаюсь с толпой и свыкаюсь с никчемностью слов
о любви, о великих идеях, о вечных страданьях
и толкаться готов, предлагая с локтей и столов
то ли старый пиджак, то ли душу… практически даром.
ПЛАГИАТОР
плагиатор души, что тебе эти быстрые строки,
стрелки старых часов на фасаде вокзала в Перми…
ты успеешь на поезд и вытянешь длинные ноги
под гудки, под свистки, под пыхтящее зло до-ре-ми.
ты обсудишь с соседом последнюю новость о Боге
и священников датских, приверженцев белых равнин,
и когда друг от друга вам станет мучительно плохо
неожиданно вспомнишь, что есть в пиджаке анальгин.
за окном не пейзаж, а упрямая исповедь буден:
в пол секунды грехи, в пол минуты кривая реки
тридесятое царство с кирпичиком рыжего Будды,
пол броска королевы до станции Нью-Васюки.
что ещё не обмануто, светится новой заботой
с любопытством ребёнка, смакуя значения фраз…
всё не раз уже было разыграно кем-то по нотам:
плагиатор?.. так что?.. это сказка о каждом из нас.
---
Администрация конкурса
"СЕРЕБРЯНЫЙ СТРЕЛЕЦ"
Комментарии: 0 Просмотров: 1456
Метки: серебряный стрелец, леонид климов, алексей фомин, отоги боко |
