Елена Максина родилась в Москве.Окончила МАТИ. Работает в области информационных технологий. С 1996 года проживает в Филадельфии, США.
Публикации в журналах «Нева», «Студия», «Новый Берег», «Новой журнал», «Волга ХХI век», «Крещатик», «Побережье», «Чайка», еженедельнике «Россия», газетах «Вечерний Петербург», «Новое Русское Слово», «Информпространство», сборниках «Общая тетрадь», «Воскресенье», «Одним файлом» и других изданиях.
Лауреат поэтического конкурса имени Н.С. Гумилёва «Заблудившийся трамвай», СПб, 2008 г.

________________________________________________________________________________________

ЕЛЕНА МАКСИНА. СТИХИ



ВРЕМЕНА ГОДА

МОНЕ

день солнечен и сливочен,
так воздух по весне
в линялом небе вымочен
и выстиран моне,
и сушится ванильное
на улице бельё,
и в лужицу чернильную
глядится ворoньё,
a солнце огнестрельное
гуляет по дворам
и красками пастельными
палит по воробьям.

РЕНУАР

как девочки его прозрачны,
так дочери твои светлы.
ещё летает призрак дачный
под мятным пологом ветлы,
и оттеняет зелень клёна
нагую матовость плеча,
и осуждают анемоны
бездонным взглядом палача.
беседка тает в повилике,
девичий смех летит гурьбой,
и бант колышется, двуликий -
и розовый, и голубой.

ВАН ГОГ

этот воздух покорёженный
и колючий стебелёк...
будто баловался ножиком
на последней парте бог.

будто намертво и заживо
одноухий дирижёр
окунул в минор оранжевый
фиолетовый мажор.

вот и смотрит по-циклопьему
увядающий гибрид,
как на снег ложатся хлопьями
охра, кадмий, лазурит.

МАЛЕВИЧ

графитное небо, жемчужный квадрат
зажжённого в полночь окна

нас выбрала в спутники влёт, наугад
летящая в холод страна

закон гравитации времени прост
и двойственен, как монохром -

ты чёрная кошка и твой снежный хвост
сливается с белым ковром

вращайся по кругу, попробуй поймай
родившийся заново снег

квадратный зима испекла каравай
горелый, как выпавший век

АКВА АЛЬТА

аква альта, вода высока,
фонари по колено в воде,
подо мною плывут облака
в накрахмаленный ветренный день.
кружева опочивших вельмож
обрамляют манишки дворцов,
с корабля старый город похож
на помпезный приют мертвецов.

лакированный бризом причал
принимает поклоны гондол,
за кормой расплескавшийся чай,
сахариновый призрак лидо.
в стоне волн византийская вязь,
отголоски мольбы и греха,
надо мной золочёная грязь.
аква альта, вода высока.


ТАБЛИЦЫ БРАДИСА

пенал. таблицы брадиса. брелок.
бумажный век, остывший костерок,
дым памяти сомнением разрежен.
январь идёт по миру на восток
и как бы снег ни красил водосток,
минувший день нe бел, а светло-бежев.

по плану ожидается мороз,
крещение. и снова божьих слёз
замёрзнет ровно столько, чтоб хватило
на белый холст, в котором спит христос,
на сорок тысяч венчиков из роз,
венчающих небесное светило.

знамение. звезда. сусальный звон.
комета разрезает небосклон
на два материка равновеликих,
мы изменили времени. сезон
кроит чужую жизнь на свой фасон,
под снегом пряча частные улики.

портфель. зелёный стержень. черновик.
дух прошлого учением велик,
ждёт будущее в порванном конверте.
подходят эшелоны новых книг,
в окно глядит вчерашний ученик,
деревья выдыхают свежий ветер.

БУЛАВКА ЭЙФЕЛЕВОЙ БАШНИ

у ветра голос джо дассена, у неба взгляд софи марсо,
бежит заплаканная сена и прячет в улицах лицо.
по ней плывет речной трамвайчик, за ним спешит угнаться грусть,
а на борту приезжий мальчик читает город наизусть.
он удивляется парижу, он восхищается весной,
ему монмартром сносит крышу, и нет у парня запасной.
его слова разносит эхо, они влетают в белый стих,
где умудренный альтер эго с дождем о юности грустит.
где на прохожих щедрой манной течет небесная вода,
где в продырявленных карманах гремят монетками года,
где освещает день вчерашний прохладным жемчугом луны
булавка эйфелевой башни на мокром лацкане весны.


ВЕСЕННИЙ ЭКВИНОКС

1
на вдохе — март, на выдохе — апрель,
в глазах весна и на ресницах вечер,
в грудном кармане тает карамель,
и в сердце боль стрекочет, как кузнечик.
ты падаешь на небо и летишь,
ты облако пронизанное птицей,
ты дождь, не расплескавшийся, а лишь
нависший над раскрывшейся страницей.

2
паводок, затмение, запруда,
нежности скопилось через край,
счастье подвалило ниоткуда,
хоть от овердоза умирай.
с чувственностью, с толком, с расстановкой
пей весну, по капельке цеди,
и, глядишь, появится сноровка
засыпать у бога на груди.

3
весна, и значит, наши в городе,
и гавриил вовсю трубит,
не важно где — в нью-йорке, вологде,
мы в снова сделали кульбит
и приземлились на передние
легко, отчаянно, стремглав,
преодолев среду и сплетни, и
весенних дров не наломав.

4
люблю короткие стихи и длинные романы,
сразить пером — так наповал, простить — так от души.
ложится солнце в лопухи, зализывая раны,
и у весны что ни глава, вишневый ад в глуши.
вишневый цвет вишневых бед, малиновое в белом,
ночь обрывает лепестки и складывает в стих.
а я пишу тебе памфлет длиннее, чем хотела,
но впереди обрыв строки — я падаю, прости!

5
пришел и привел семь демонов
и выстроил у дверей,
сказали — теперь есть дело нам
до бренной души твоей,
мы все твои думы вешние
поставим судьбе в укор,
а то, что мы сами грешные, —
неправедный разговор.

6
у марта замашки садиста,
глухой капюшон палача,
он утро срубает со свистом,
и ветер слетает с плеча,
и солнце течет на ладони
густое, как липовый мед,
когда оно сердце затронет,
подснежник в тебе расцветет.

7
тетива натянута и отпущена,
и теперь хоть кайся, хоть умирай.
ты лети, стрела, над земными кущами,
упади нечаянно в божий рай.
ты пронзи, стрела, ангелочка светлого,
чтобы сердце дрогнуло под крылом,
дай-то бог ему не вкусить запретного...
пусть ему достанется поделом.

МОСКВА

Москва... как больно в этом звуке
и ветрено, прохладно как.
Хоругви рек полощут руки
на леденящих сквозняках.
Но не отмыть Канал от крови
пока Манеж горит в лесах,
ордынский век ревёт по-вдовьи
и прячет пепел в волосах.
Летает дым над пепелищем,
добычу пробуя на звук,
и на обед находит нищий
расклёванную горстку букв.
Останки осени слагая,
он тронет жертвенную «ять»
и речь отборная, нагая
пойдёт по Пушкинскойгулять.
И маятник на Спасской башне
оглохнет от её гульбы,
падёт на мостик Патриарший
под ноги уличной толпы,
где надувает снегом щёки
собор, закованный в скафандр,
где в тихий дом спешит Нащокин –
с поэмой будет Александр.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ЦИКЛ

1
От святой до Магдалины – крест и громкая молва,
срубишь куст неопалимый, брызнет кровь на рукава.
Рыбный рынок в деревеньке щедр на сплетню и улов
славит демонов за деньги, не жалея звонких слов.
На продажу – миро, ладан, масло, афродизиак...
Манной снег на землю падал, в белый город брёл ишак,
кисть еловая кивала убелённой головой,
ночь стелила покрывало, доносился волчий вой.
Где-то библию слагала в рифму женская рука,
печь углями волховала, мукой полнилась мука.
Плыли звёзды, ныли ноги, зверь просился на постой,
бессердечие дороги, выбор доли холостой.
Oдолев три перевала, Он к огню припал, устав,
волосами омывала, целовал её в...

2
Изгони семь демонов, Господь!
Масла для тебя не пожалею,
косы состригу, мирскую плоть
спрячу и платком укрою шею.
Взгляда от волос не отведи,
видишь, простираются дорогой,
льются чёрным ливнем на груди,
сердце жалят белою тревогой.
Хлеба разломи, вкуси вина,
яблока отведай золотого,
не подумай всуе, что хмельна,
я пьяна от ласкового слова.
Не прими за временную блажь,
не сочти порыв за святотатство,
смилуйся и грешницу уважь,
мне известно верное лекарство.
Лейся, лейся ладан на стопу,
женский род любую ношу сдюжит,
не суди базарную толпу,
крест неси по заповеди мужа.

3
Нитка звёзд серебряных на ступенях,
тридцать лет Иуде петлёй давиться,
золотой песок обагрит колени,
обратит в пергамент святые лица.
Добровольной жертвою на осине,
тяжкий долг исполнил, иль друга предал?
Полыхнёт зарницею бело-синей,
и пойдёт вразнос, по рукам планета.
И стоять бы Богу в ногах навечно,
А первосвященникам в изголовье,
да не тот товар продал им горшечник,
Иерусалим стал землёю крови.

4
Руслан. Славянские черты в экранном облике Иисуса.
От театральной красоты до вожделенного искуса
две пары стоптанных веков. Раскосы очи Магдалины,
хитон оранжев, рот багров и горек косточкой калины.

Мир бутафорией смешон, но как реальны пересуды,
слепит рассветом капюшон приговорённого Иуды,
и антиподом белый холст горит мучением Христовым,
летят знамёна на погост и в общий пай ложатся словом.

Двенадцать месяцев прошло, бледны апостольские лица,
распяли год, свершилось зло, Пилату снегом не отмыться,
идёт по миру эквинокс, шипы секундные вращая,
плетёт из времени венок, мгновенной болью причащает.

Чем стало в мире Рождество? Лубком, колядкой электронной,
на крест прибит еловый ствол, к молебну стол накрыт мадонной,
и мы с тобой меж двух отчизн плывём в коммерческие сети,
объём продаж, консьюмеризм, подаркам радуются дети.


КУПОЛА НА ХОДУЛЯХ

купола на ходулях, вековые ветра,
удержусь, упаду ли в опрокинутый рай?
венценосный сан марко, голубей кутерьма,
захмелевшие арки, золотая тюрьма.

адриатика крепко обнимает погост.
в этом городе ветхом, что ни улица – мост,
что ни суша, то площадь, что ни крыша, то склеп,
что ни камень, то мощи, что ни храм, то вертеп.

вырезают гондолы имена по стеклу,
в этом городе полом бьётся эхо разлук.
старый мир умирает у зевак на виду,
проплывая над раем – удержусь, упаду?