ЛУ №2/2010

Рубрика "Литература и современность"

Екатерина Ратникова

Вирус мнимого искусства

Толстые журналы в сентябре-декабре 2009 года

Многие критические статьи, публикуемые в газетах и толстых журналах, посвящены состоянию нынешней литературы. Одни критики утверждают, что литература закончилась, другие считают её вполне жизнеспособной, анализируют отдельные тексты, выделяют разные направления и строят прогнозы на будущее. При этом обсуждают чаще всего или одних и тех же авторов, представляющих собой так называемый «мейнстрим», или совершенно неизвестные читателю имена, появляющиеся словно из ниоткуда и в никуда уходящие, как только о них перестают говорить. Многие любят жаловаться, что положение литературно-художественной периодики по многим причинам давно уже оставляет желать лучшего, до самих же «толстяков» мало кто добирается. В крайнем случае в массовую печать попадают рецензии на какое-нибудь долгожданное значительное произведение знаменитого автора (или обещающего быть знаменитым), опубликованное в одном из журналов, или коротенькие журнальные обзоры, цель которых - просто показать содержание очередных номеров, а не анализировать. Могу с точной уверенностью констатировать следующий факт - если сейчас в каком-нибудь номере любого из толстых журналов неожиданно появятся даже очень хорошие стихи или гениальный рассказ неизвестного никому, нигде ранее не публиковавшегося и не пиарившегося автора, большинство критиков, не имеющих прямого отношения к этому журналу, нового имени просто не заметят.

Между тем эти невзрачные издания, отпечатанные на газетной бумаге, хотя и переживают период застоя, по-прежнему являются равноправной частью литературного процесса и далеко не последней по значению для литераторов. Именно для литераторов, потому что рядовой читатель (как раз тот, для которого вся эта периодика создавалась!) сейчас небезосновательно предпочитает литературные журналы своим вниманием обходить. Сократились тиражи, улетучилась популярность, качество многих публикаций весьма и весьма сомнительное... Но как раз поэтому на всё ещё действующие журналы нам сейчас следует обратить самое пристальное внимание, пока не стало слишком поздно. На их страницах встречаются современные авторы всех поколений и степеней известности, использующие самые разнообразные стили и техники письма. При этом из-за снижения тщательности отбора текстов и влияния всех модных поветрий журналы аккумулируют в себе и недостатки новейшей словесности, а затем разносят эту заразу по умам. Как бы то ни было, но всерьёз рассуждать о литературе, оставляя без внимания журнальную «рутину», пусть даже и переживающую глубочайший кризис, невозможно. Другое дело, что рассуждать о литературе в целом сейчас тоже нельзя - слишком много сверхновых однотипных авторов, которых читаешь, чтобы тут же забыть, и «раскрученных» пустых марионеток, а ещё больше неизвестных и замалчиваемых имён, но это - отдельная проблема, которую способно решить только изменение массового сознания и время. Я же хочу поговорить о различных направлениях, темах, а также о плюсах и минусах именно журнальной художественной литературы (под этим понятием пока что я подразумеваю всё, что публикуется в разделах прозы и поэзии, а не истинную художественность). Я решила чуть более подробно обозреть номера некоторых изданий за последние четыре месяца 2009 года и по возможности попытаться разделить их материалы по степени качественности и необходимости. Итак, что же мы имеем?

Некоторые критики и литературоведы считают, что состояние мира и человеческого сознания в каждый исторический период выражается главным образом именно в прозе, создающейся в это время. Я с такой конкретизацией не совсем согласна, но, если следовать этой точке зрения, на сегодняшний день проза, кроме воспоминаний и различного рода фантазий, априори пессимистична и заедена рутиной быта, ускорением жизни при её полном обесценивании, отсюда и вытекают основные темы - чуждость всему вокруг, сужение личного пространства до полной изоляции, страх, переходящий в безразличие и неопределённость - «кто я, чего хочу и что со мной будет». Поэтому в современной литературе есть персонажи, но нет героя, как заметил ещё в 2000 году в одной из своих статей критик и прозаик Роман Сенчин. Героя в наше время и не может быть. Иногда в мыслях и поступках того или иного персонажа проявляется  надежда на лучшее, но чаще - разрушение личности, ведущее к смерти, уходу в себя или слиянию с ненавистной ранее реальностью. Бороться с проблемами окружающего мира в своих текстах пытаются только совсем юные авторы, но для победы им зачастую не хватает ни жизненного, ни литературного опыта, и эти попытки летят в пустоту либо трансформируются в болезненные подростковые фантазии. В большинстве случаев смысловые и технические зияния у прозаиков самых разных возрастов заполняются или филологическими изысками, что позволяет некоторым считать, будто это и есть дальнейший путь нашей литературы (возможно, они и правы, к сожалению), или нагромождением излишних деталей и ненужных подробностей. Что бы ни говорили современные исследователи и интерпретаторы, психологизма в нашей прозе со времён Достоевского не прибавилось, способы описания и приёмы те же, изменилась только реальность, в которой действуют персонажи. Размывается авторский стиль, язык становится безликим - либо строго научным, либо «уличным», привыкшим к называнию всего своими именами и состоящим из отрывочных фраз, которые подчас невозможно понять, потому что многие авторы не умеют создать нужную атмосферу и контекст, в котором эти реплики и осколки событий оживут и заиграют. Перебираются в художественную литературу жаргон и мат, демонстративное выпячивание которых прежде было для прозаиков под запретом. Если образцы нынешней прозы распечатать на отдельных листах, не подписывая, а потом  листы перемешать - никто не сможет понять, кто именно какой фрагмент написал. В большинстве случаев автор - человек толпы...

Разделы прозы в большинстве журналов, разумеется, подтверждают тезис о влиянии нашей неприглядной реальности на писателя. По моему мнению, одна из самых значительных публикаций прошлого года - роман «Асистолия» Олега Павлова («Знамя», №№ 11-12, 2009). О чём это произведение - можно рассуждать долго, если же сказать одним словом - это роман-тупик. Ничего не было, ничего нет и ничего не  будет. Это и жизненный и экзистенциальный кризис, вращение по инерции в замкнутом круге, вроде бы заполненном событиями, людьми, желаниями, но события проходят, желания притупляются или оказываются мнимыми, люди постепенно перестают понимать и чувствовать друг друга, а круг остаётся... Глубоко трагичны повесть Эргали Гера «Кома» («Знамя», №9, 2009) и два рассказа: «Сафари» Андрея Ракши («Дружба народов», № 12, 2009) и «Оттепель» Полины Клюкиной («Новый мир», № 10, 2009). Неожиданно светел, даже сентиментален, рассказ Анатолия Крыма «Письмо Богу» («Дружба народов», № 9, 2009), но такие примеры - скорее исключение, чем правило. Также обращает на себя внимание рассказ Керен Климовски «Рада» («Октябрь», № 12, 2009), искренний и очень важный. Здесь причиной страха и дезориентации в пространстве служит война; героини хоть как-то пытаются противостоять окружающему их ужасу и бессмыслице, но читать подобные вещи от этого не менее тяжко.

Но это я о хорошем, а плохого, к сожалению, гораздо больше. Если говорить о темах, они такие же, как и в добротно сделанных произведениях, но справиться с ними авторы низкопробных текстов не умеют. К чему, например, длинные излияния персонажа в одном из рассказов Олега Зоберна («Знамя», № 9, 2009) о том, что самое главное в мире - это его ступня? Некоторые возразят мне, что здесь выражен воспетый во многих литературах культ тела или же показана попытка понять себя («Что влечёт, к чему я склонен?») и т. п. Вдумываться в подобную «прозу» напрасно - её можно интерпретировать в любых направлениях, причислять к разным течениям (в современной печати нет ни одного текста, даже самого бредового, на который нельзя было бы примерить сбрую какого-нибудь «...-изма»), но это не прибавляет ей качества, а человек, пытающийся понять, зачем это придумано, а не как, теряет время и погружается в рутину вторичной бессмыслицы, которой нет конца. «Во всей России с её фатальными глубинками нет женщины, способной познать мою левую ступню» - это не проза, а наивная восхищённость инфантильного юнца. Очень мило! А милые люди, считающие, что в этом «что-то есть», помогают плодиться и множиться подобным пубертатным авторам. В том же номере журнала помещена подборка рассказов Марины Вишневецкой, полная нецензурной брани. Откровенно кощунственное обыгрывание слова «Бог» выглядит вообще отвратительно и неуместно для публикации даже в «Московском литераторе», не говоря уж про солидное издание, каковым себя позиционирует «Знамя». Хотя подобные «шедевры» публикуются там довольно часто. Вот, например, Сергей Алхутов из двенадцатого номера. Пошловатая, плохая стилизация. Но Анатолий Курчаткин, автор вступительного слова, полагает, что это «начальное русское искусство». Любому человеку с филологическим образованием тут же становится понятно, что ни он, ни сам Алхутов понятия не имеют, что такое начальное русское искусство, но ведь опубликовано же и одобрено.

Наталья Червинская. То же пресловутое «Знамя». Номер десять за прошлый год. Рассказ «Запоздалые путешествия». Путешествуют персонажи рассказа в основном по постелям - друг друга и случайных знакомых. Два лейтмотива текста - «сейчас всё за деньги, а вот в нашей молодости было по любви» и «хорошо живётся городу, который не обижает своих евреев». Наверное, и вправду хорошо живётся... 

Асар Эппель. «Тёплый миазм с нашей речки» («Октябрь», № 9, 2009). Это и название рассказа и его содержание - коротко и ясно.

Единственный московский литературно-художественный журнал, который можно раскрыть, не боясь нарваться на мат, описание физиологических отправлений или что-нибудь подобное -  «Наш современник». Но читать его стóит с осторожностью, как изучающе смотрят на очень обиженного и явно нездорового незнакомца - непонятно, то ли расплачется, то ли плюнет. Одно из самых странных изданий. Читатель, жаждущий увидеть хоть какое-нибудь соответствие между названием и содержанием журнала, будет глубоко разочарован. Многие авторы, похоже, живут в полной культурной изоляции от остального мира, зато так часто и усердно общаются друг с другом, что их тексты становятся невыносимо похожими. Пишут о деревне, об уходящей Руси, ещё о чём-то по-настоящему для них важном, но выглядит это настолько наигранно и однотипно, что не веришь ни одному слову.

Вот, например, Альберт Карышев («Наш современник», № 11, 2009) пишет, видимо, желая пошутить и похвастать развитым воображением: «Капнули на клещей масла и подождали. Тот, что сидел на видном месте, спешно вылез, выпучил глаза и начал трясти головой и судорожно хватать воздух, держась за грудь». В сказке такое, разумеется, могло случиться, но Карышев явно претендует на то, что его текст - рассказ. Весёлый. Похожий на то, что читают со сцены юмористы. Но чтобы писать про клеща, надо на этого самого клеща посмотреть, чего автор сделать не удосужился, иначе он бы наверняка знал, что глаз у этого кровососа нет за ненадобностью, а голова срослась с туловищем и потрясти ею у бедняги никогда не получится. А если ещё и почитать про этого замечательного во всех отношениях паразита, выяснится, что дышит он особыми отверстиями, которые находятся у основания ног. Масло их закупоривает, и клещ погибает. При этом он не «хватает воздух, держась за грудь» и высунув голову наружу. Некоторые обвинят меня в излишней придирчивости к мелочам, которые не каждый заметит. Но если заметила я (а я не энтомолог), заметит и другой. Из-за таких глупейших ошибок читать подобные рассказы не смешно и не интересно, а грустно. Аналогичных случаев в этом издании много - похоже, авторам «Нашего современника» доставляет удовольствие сам процесс письма и факт публикации, а не качество и достоверность. Вот ещё пример, не выисканный специально, а сразу бросающийся в глаза. В десятом номере журнала помещён рассказ Виктора Мануйлова под названием «Выжить и победить». От стихов, прозы и воспоминаний о войне всегда ждёшь точности и правдивости. Но как понять следующее: майор Вологжин, чей танк подорвался на мине, теряет зрение, а в конце повествования, когда крышку люка подорванной машины открывают, почему-то начинает различать свет. У читателя появляется надежда, что майор непременно поправится - это хорошо для персонажа и читателя, но как связать чудесное исцеление с подробным описанием исследования Вологжиным пустых глазниц, «операцией» по удалению глаза, висящего на ниточке нервов и сосудов и вытаскиванием из раны осколков... магнитом?! Автор либо невнимателен, либо просто хочет произвести эффект, не задумываясь о последовательности развития сюжета.

Двенадцатый номер «Нашего современника» посвящён... Сталину. Переворачиваем обложку и читаем: «Все мировые и отечественные русофобские силы не могут до сих пор простить Сталину перерождения крестьянской России в мощную индустриальную державу, выстоявшую в борьбе с объединённой фашистской Европой, двух легендарных парадов - 7 ноября 1941-го и 24 июня 1945 годов, исторической здравицы в честь русского народа, создания атомного щита нашего Отечества, благодаря которому мы ещё не стали полной колонией хищного Запада». Ну разве именно того, о чём здесь говорится, не могут простить «вождю народов» «отечественные русофобские силы», то есть сотни тысяч  русских людей потерявших своих родных в сталинских тюрьмах  и лагерях? Такие фразы напоминают мне надпись, сделанную каким-то одержимым на гараже у железной дороги, по которой я езжу в Москву. Надпись призывает: «За Сталина! За Святую Русь!». То, что Святая Русь и Сталин - несовместимы, этим людям уже не объяснишь. «Я Сталина ругать перестаю! / В Сибирь из-за него я не поеду. / Я на другой позиции стою: / Зачем ругать? Он одержал Победу». Стихи из того же номера.

А вот петербуржская «Нева» выгодно отличается от своих журнальных собратьев. Например, в девятом номере опубликована интересная документальная повесть журналиста и обозревателя «Литературной газеты» Игоря Гамаюнова; не разочаровал меня и октябрьский выпуск - в нём помещена неплохая повесть Андрея Столярова, рассказ Надежды Горловой тоже легко читается и радует чистотой и понятностью языка.

Со стихами в журналах дело обстоит сложнее, во-первых, из-за специфики жанра, во-вторых, из-за отсутствия у многих современных поэтов и критиков понимания, что же это такое - стихотворение.

Вот, например, статья Леонида Костюкова «Провинциализм как внутричерепное явление» («Арион», № 4, 2009). На первый взгляд, публикация очень даже правильна и актуальна, потому что направлена вроде бы против так называемых «поэтов-любителей», сотнями штурмующих редакции (или организовывающих свои). Но, замаскировавшись под борца за справедливость, критик на самом деле отчаянно пытается плеваться в строго определённом направлении, и, если бы не спорность большинства тезисов, мало кто из авторов именно качественных стихов, читая эту статью, не почувствовал бы себя графоманом.

Главную мысль Костюкова можно выразить одной фразой: хватит множить поэтические штампы, - писать так, как писали Блок, Гумилёв и другие мастера слова, уже невозможно. Я согласна с тем, что это действительно важная проблема и что серьёзных работ на эту тему сегодня очень не хватает. Но тезисы Костюкова настолько противоречивы и не продуманны (или продуманны с определённым умыслом), что достоинства статьи оказываются погребены под грудой недостатков. «Поэт-любитель... предпочитает считать актуальную поэзию (Курсив автора. - Е. Р.) чем-то вроде то ли филологического заговора, то ли закрытого клуба, в который принимают новых членов по тусовочным соображениям в лабиринтах Москвы. Он поверхностно пролистал эти книги, альманахи и ресурсы и находит современную поэзию художественно слабой и не продолжающей славных традиций классической русской поэзии (Курсив мой. - Е. Р.). В будущем он надеется на то, что наваждение рассеется, недомерки не будут допущены в вечность, историческая справедливость, в том числе на его счёт, будет восстановлена... Тезисы поэта из города N (т. е. культурной и интеллектуальной провинции. -  Е. Р.) не выдуманы мной сейчас. Мы слышали их по отдельности и совокупно. У этих взглядов есть и системные носители... У меня к этой системе тезисов непростое отношение. В целом я считаю её антикультурным бредом с конспирологическим оттенком, возобновляющимся в разные эпохи. Вместе с тем, как всякий устойчивый бред, эта система опирается на отдельные верные положения. Иначе она не вербовала бы новых и новых адептов».

Вот так. И многие из авторов «Ариона», «Знамени» и некоторых других изданий с радостью станут новыми адептами системы Костюкова, не задумываясь о том, что его статья и есть тот самый антикультурный бред, против которого он восстаёт. Автор статьи называет журналами, в которые не могут попасть «культурно бессмысленные» стихи (то есть подражательные или плохо написанные), именно столичные издания, в частности, «Арион». А что же может туда попасть? Любопытно. Пролистываем страницы с костюковской статьёй и читаем: «"Она богиня, а не корова, Лев Георгич. / У неё не сиськи, а груди". / Гордо, победно торчат пачканные, зато идеальные груди. / Вожделенно, дерзко лапают их мальчишечки. / Сколько веков лапают, не перелапают. / Не отвисают, не усыхают эти вечные античные / То ли груди, то ли сиськи. / "И не отвисають и не  усыха-ха-ють!" / А музыканточки, музы, флейты поют, визжат, заливаются» (Надежда Ярыгина). Костюков, как можно понять из его статьи, не считает такие стихи графоманией. Вот как, оказывается, надо писать! Главное, большого ума и настоящего вдохновения для создания таких «шедевров» не требуется. Можно сочинять что угодно, как угодно и о чём угодно - и славные традиции классической русской поэзии будут продолжены. И пусть не надеются мозговые провинциалы-рифмачи, что всё это не будет допущено в вечность - нас много и мы сила! Так обычно храбрятся  те, кто очень напуган или очень не уверен в своих возможностях. А в этой статье неуверенность чувствуется в каждом абзаце - подробно рассказав о том, что такое «культурно бессмысленное» стихотворение (кстати, не могу не согласиться, что рассказ этот во многом справедлив), автор ни разу не смог внятно объяснить, что именно сегодня имеет смысл, а без этого все его тезисы превращаются в бесполезную болтовню. В отличие от Костюкова, я не считаю столичные литературно-художественные издания запретной территорией для графомании. Она очень часто туда проникает и цветёт буйным цветом, только в отличие от «провинциальных» виршей про берёзки и Святую Русь называется не культурной бессмыслицей, а современной поэзией. Итак, заглянем в расхваливаемые центральные журналы.

«Знамя». У кого-то из заявленных здесь поэтов проблемы с рифмой, кто-то не может раскрыть заданную тему и не исковеркать смысла, довольно часто попадаются стихи без смысла вообще. Вот, например, строчки из подборки Татьяны Риздвенко, автора десятого номера «Знамени»: «И всё оно - от хвостика до пяток - / довольства целомудренный придаток». Это, оказывается, о яблоке. Правда, не совсем понятно, где у яблока пятки и почему довольство бывает с придатками, одним из которых и является в данном случае ногастый фрукт. «Тоской приметной всегда объят, / мечтой прелестной весь опьянён, / большой, приятный метаобъект / висит при въезде в её каньон. / Его без тёрки не миновать. / И он не терпит немых атак. / Его придётся именовать, / построив цепкий метаконтакт. / Его затруднительно обогнуть, / он есть шлагбаум при въезде в каньон. / Его надо как-нибудь обмануть / дав наобум конфетки имён. / Но кто коснётся его мечты?» А это уже Николай Байтов («Знамя», № 11, 2009). Веселиться и фантазировать на тему, заданную автором, можно до бесконечности, но на самом деле, к сожалению, сразу видно, что за этими стихами ничего не стоит, автор просто не умеет писать. Об этом говорят и рифмы Байтова: концепции/ процессии, шарлатан/ рыдал, волна/ с потолка и т. п. Зато в этой же подборке он с гордостью заявляет: «Я долг поэта честно выполняю». Так и хочется спросить: кому так много задолжал автор, что ему некогда подумать над тем, чтó он пишет? Рифмы Риздвенко тоже никуда не годятся: почти в каждом её стихотворном тексте они то появляются, то пропадают, чего в полноценном стихотворении быть не должно.

«И поля, и берёзки кривые, / И листвы многошумный прибой - / Это - Родина, это - Россия, / С нежным дымом над отчей избой» (Владимир Скиф, «Наш современник», №10, 2009). «Льётся вдоль поля берёзовый свет, / Тянется вдаль еле видимый след» (Анатолий Объедков, «Наш современник», №11, 2009). Ну нельзя после Есенина постоянно твердить про берёзки... «И даже если говорим проклятья, всерьёз мы ничего не проклянём» - утверждает ещё один автор журнала. Да, да. И ничего всерьёз не похвалим, и вообще, перестаньте на нас так серьёзно смотреть, нас это пугает... Хорошо, больше не буду.                       

А вот опять «Арион». Многие его авторы пишут о Боге, но водит их рукой кто угодно, только не Бог. Сухбат Афлатуни в тексте с многообещающим названием «Дионис-Загрей» утверждает: «только боги знают что боги / умеют стареть болеть пукать / хотя бессмертны в итоге / у меня отрывают руку // только боги знают что боги - / шахматы: / мойра нами играет как гарри каспаров / то что выкрикиваю я от боли / переведёт покойный гаспаров» («Арион», № 3, 2009). Имя выдающегося учёного упомянуто здесь явно только для рифмы - видимо, подобрать какое-то другое созвучие к фамилии «Каспаров» автор посчитал для себя недостойным трудом.

В «Октябре», как и в «Новом мире», можно встретить разные стихи - и весьма удачные, и откровенно плохие. Прерывистые наблюдения Владимира Салимона, диплодокова нежность Инги Кузнецовой, собственническая тревога Марии Ватутиной, невнятица Владимира Гандельсмана и т. д. и т. п. Темы и способы выражения самые разнообразные. Но вот что удивляет и пугает. В двенадцатом номере «Октября» опубликованы стихи Геннадия Калашникова. Это уже немолодой и довольно высокого уровня поэт, тем более шокируют такие вот его строчки: «Тупить конкретно, реально глючить, / попасть на бабки - г...о вопрос, / жизнь по-любому тебя ущучит / в Бобруйск, под плинтус, в Анджелес-Лос» и т. д. в том же духе... Что это - блатная песенка, сочинённая для друзей и по какой-то нелепой ошибке попавшая в журнал, или тенденция - желание соответствовать современности, боязнь показаться «культурно бессмысленным» для людей вроде Костюкова?

Есть журналы, которые радуют своего читателя через раз, например, «Интерпозия». Для примера достаточно сравнить третий и четвёртый номера. В третьем обращает на себя внимание только «Алфавит одного поэта» Марка Стренда, переведённый с английского Екатериной Преображенской, четвёртый интересен полностью.

«Дети Ра» представляет собой мозаику из очень хороших и очень плохих стихов: «каждый один / раз в жизни / теряет ключи / простужается / моет посуду / выпивает снотворное / делает аборт / мечтает о собаке / открывает крышку рояля / меняет лампочку / лежит в ванной / целует ребёнка / лезет на крышу / рвёт книгу / умирает / блюёт / стрижётся» (Санджар Янышев, «Дети Ра», № 12, 2009). Попытка сказать что-то, когда сказать нечего.  Зато дальше читаем : «Я сейчас - только вытащу эту занозу: / слишком больно и страшно детство носить под кожей - / я в шесть лет написала, что солнце не видно сквозь слёзы, / и поэтому плакать нельзя - я была смелее и строже. / Я в шесть лет учила иврит, и хриплые звуки / рождались где-то внутри, а вовсе не в горле: / он ручным и покорным зверем шёл в мои руки, был бесхитростным, озорным, а на вкус - прогорклым. / Я в шесть лет утыкалась в мир неуклюжим телом / и ловила взгляды всей глубиной зрачков». Это отрывок из стихотворения Керен Климовски.

Основные тенденции журнальной поэзии таковы. Во-первых, продолжающееся стремление к дурной прозаизации - отсюда и начало строк с маленькой буквы, и пристальное внимание к бытовым вещам, зачастую неприглядным, и элементарная неаккуратность и недоработанность, которую не только авторы, но и большинство критиков выдают за попытку передачи отрывочных ощущений. Во-вторых - как следствие первого - потеря индивидуальности, как и в прозе. Это уже давно замечают многие критики и сами поэты, но только редко об этом говорят. Хотя в том же «Знамени» (№ 12, 2009) я обратила внимание на рецензию Кирилла Ковальджи, в частности, на такие слова: «Европейские поэты (многие!) почему-то похожи друг на друга. Как по команде стали писать верлибры с одинаковым приёмом: развёртывания псевдореальности... Раз - хорошо, два - интересно, но в сотый раз - извините! Это уже бутафория, поставленная на поток. Имитация новейшей литературы. Это относится и к текущему состоянию нашей поэзии. Она, слава богу, разнообразна, но и однообразна. Я имею в виду увлечение интеллектуальной ипостасью - от маскарада Пригова до герметизма Айги. Очень и очень в ходу ирония, центонность, остроумное изобретательство». Я бы назвала подобные эксперименты именно в современной поэзии псевдоинтеллектуализмом, убивающим индивидуальное и поэтическое начала - чтобы выразить свою мысль в рифму и при этом не нахватать штампов, не сбиться с ритма и не исковеркать первоначальный замысел до неузнаваемости, необходимо затратить гораздо больше интеллектуальных сил, чем при обыкновенном перенесении пришедшего в голову текста на бумагу. Для наглядности приведу пару примеров.

 *  *  * Встретив сумасшедшего который думает одинаково со мной я говорю близким вот видите я не сумасшедший.    *  *  * Первая любовь это не первая и не последняя это та любовь в которую мы больше всего вложили самих себя душу когда душа у нас ещё была.  

Критики-апологеты новейшей поэзии скажут: в этих стихах и технически, и эмоционально выражено трагическое мироощущение современного человека. В них есть... Подождите говорить, господа. Первый «стишок» - цитата из дневника Жюля Ренара, французского писателя второй половины позапрошлого века, второй добыт из записных книжек Вампилова. Я просто распределила случайно попавшиеся на глаза прозаические отрывки по строчкам, чтобы создать иллюзию ритмического рисунка, и убрала знаки препинания. Как видим, результат смотрится ничуть не хуже, чем приведённые выше образчики стихов из современных журналов, а по некоторым параметрам, пожалуй, даже превосходит их. Вот как легко нас обмануть. Именно поэтому заявляю в очередной раз: такая поэзия - не поэзия. Она бессмысленна и культурно, и жизненно, так как отрицает работу над тканью стиха.                                                        

Интереснее всего в современных литературно-художественных журналах читаются разного рода статьи, эссе, воспоминания и переводы, причём в последних зарубежные классики опять-таки стоят на порядок выше, чем современные авторы. Также обращают на себя внимание публикации материалов, недавно найденных или хранящихся в различных государственных и частных архивах. В том же самом «Арионе» (№ 3, 2009) помещена прекрасная поэма - вольный перевод «Чаурапанчасика», или «Пятидесяти строф об украденной любви» кашмирского поэта XI века Бильханы, снабжённых подробным вступительным словом Елены Иоффе, которая хранила случайно попавшую к ней рукопись (уже на русском) с 1959 года. Имя переводчика осталось неизвестным, возможно, это даже и не перевод, а оригинальное произведение, написанное по мотивам индийской поэмы, но последнее обстоятельство не делает его менее живым и образным. Достойно выполнен перевод «Романса об испанской жандармерии» Федерико Гарсии Лорки («Новый журнал», № 256, 2009). Переводчик, Пётр Ильинский, сообщает, что «пытался достичь не дословной, а символической, метафорической передачи образов Лорки - но всегда используя его собственные ключевые слова». «Интерпоэзия» (№ 12) предлагает своим читателям новые переводы стихотворений Поля Валери и Владимира Набокова (переводчики - Алексей Кокотов и Людмила Херсонская соответственно). В десятом номере «Нового мира» помещена подборка стихов Гийома Аполлинера (перевод и предисловие - Михаила Яснова).

  Стою на берегу; даль без конца и края. Начало осени: курлычет птичья стая. А волны пятятся и оставляют клад - Серебряных медуз. Вдали друг другу в лад Плывут суда, а я, устав от рифм несносных, Гляжу, как дует бриз и умирает в соснах.   Здесь, где бродил Гюго «среди глубоких рощ», Я думаю о том, какая скрыта мощь В церквях, и в кладбищах, и в жителях суровых, И в горьком табаке в гостиницах портовых.   Но горше табака тоска моей души.   Задумчивый закат тускнеет, и в тиши Напор угасших волн медлителен и редок - Так в сердце кровь моя вскипает напоследок И обнажает, как былое ни лови, Обломки памяти на отмелях любви.   Но гордый океан берёт своё впотьмах: Он дик и одинок, он с бурей не в ладах, И, побеждая страх, из мрака рвётся к свету, И всё поёт, поёт, поёт под стать поэту.   (1913)  

Вот это действительно стихи.

Из мемуарных публикаций интереснее всего читаются «Уходящая натура» Виктора Кузнецова («Новый мир», № 11, 2009), в которой рассказывается о предметах быта советской эпохи, «Тоник» Владимира Фридкина («Знамя», № 11, 2009) - об известном историке, писателе и пушкинисте Натане Эйдельмане,  а также воспоминания Натальи Брагиной («Знамя», № 12, 2009).

Проводятся в некоторых изданиях «круглые столы» и разного рода дискуссии.  Например, в десятом номере «Знамени» критиками обсуждается проблема влияния финансового кризиса на литературу; свою точку зрения на происходящее высказывают Алиса Ганиева, Лев Оборин, Елена Погорелая и Евгения Вежлян. Причём Вежлян, по-моему, находится ближе всех к истине, утверждая, что вопрос для обсуждения поставлен некорректно - о духовно-литературном кризисе говорят давно, и это никак не связано с нынешним финансовым обвалом. Спрашивается, для чего обсуждали?.. А вот в следующем номере «знаменосцы» разговаривают о журнальной критике и пытаются выяснить, что же такое толстожурнальная критическая статья. Это уже конкретнее и важнее. В «Интерпоэзии» (№ 12) участники «круглого стола» (Александр Бараш, Андрей Грицман, Инна Кулишова и другие) обмениваются мнениями по поводу того, может ли у поэта быть несколько родных стран, чем определяются поэтико-географические границы и чтò подразумевается под понятием «родная страна» в сознании самого поэта.

Статьи и очерки - самые разнообразные. Одних волнуют политические и социальные проблемы (материалы Василия Голованова в ноябрьской «Дружбе народов», Глеба Куравина в «Знамени» за тот же месяц), других - положение современного искусства в нашей стране и за рубежом, третьих - чисто литературные вопросы. Много места почти во всех изданиях занимают рецензии и обзоры новых книг, спектаклей и выставок. Есть отдельные материалы, посвящённые жизни и творчеству классиков - например, отрывки из книги Владимира Новикова «Блок» («Новый мир», № 9, 2009), которая готовится к выходу в серии «ЖЗЛ» издательства «Молодая гвардия». Елена Айзенштейн выполнила обзор рабочей тетради Марины Цветаевой 1939 года («Нева», № 10, 2009). В этом же номере «Невы» в связи с празднованием 195-летия со дня рождения Лермонтова представлено множество материалов о его жизни и творчестве. Чехову издатели журнала вообще посвятили целый номер - декабрьский. Но самая интересная статья - это «Сталинская премия за 1934 год», написанная поэтом, литературным критиком и председателем Мандельштамовского общества Павлом Нерлером («Новый мир», № 10, 2009). Само повествование об аресте и допросах поэта написано очень субъективно, но зато в конце его приводятся все документы следственного дела Мандельштама в 1934 году.

Владимир Скребицкий («Новый мир», № 11, 2009) рассказывает о любви Василия Кандинского и Габриэлы Мюнтер, Александр Белый - «О Пушкине, Клейсте и недописанном "Дубровском"». В девятом номере «Дружбы народов» опубликован интереснейший очерк Петра Алешковского об Армении «Семьсот лет одиночества».

Очень наивна и спорна статья Сергея Гаврова и Александра Мелихова «Похищение Европы» («Дружба народов», № 12, 2009) о возможных способах устроить очередное культурное возрождение в Европе. Хотя и здравого смысла этот материал отнюдь не лишён.

В «Октябре» Дмитрий Бак, начиная со второго номера прошлого года, ведёт рубрику «Сто поэтов начала столетия». Замысел рубрики, как отмечает её автор, «не предполагает создания пантеона лучших поэтов современности». В ней показаны «имена поэтов характерных, представляющих разные творческие и стилистические тенденции». Всё бы хорошо, но - героями эссе Бака стали и такие известные ныне (не в самом лучшем качестве) авторы, как Бунимович и Фанайлова, которых он всерьёз хвалит. Таким образом, в очередной раз подтверждается печальная истина: в наше время зачастую мощь поэтического дара и громогласность похвал прямо пропорциональны виртуальной раскрученности конкретного автора, а отнюдь не его реальным творческим способностям.

Единственные адекватные и нужные материалы в «Нашем современнике» за данный период - «Горькие плоды свободы слова» Владимира Егорычева (№ 12, 2009), «Шесть тысячелетий терпения» Алексея Васильева (№10, 2009) и «Властители дискурса» Владимира Бондаренко.

«Арион» публикует как провокационные статьи вроде уже упомянутых мной рассуждений Костюкова, так и добротные литературоведческие работы, например, исследование Юрия Орлицкого в том же четвёртом номере, посвящённое строфике современной русской поэзии и заканчивающееся обнадёживающими словами: «Традиционная строфика в нашей поэзии живёт и побеждает, хотя нередко при этом подвергается самым разнообразным модификациям и усовершенствованиям».

Одна из наиболее заинтересовавших лично меня статей - «Пора придумывать Бога» Веры Калмыковой («Нева», № 9, 2009) о современном искусстве, которое создаётся и будет создаваться в эпоху «после смерти Бога и конца культуры». Автор призывает (наконец-то!) объединить в литературе и в её восприятии филологию и эстетику, а в литературных разборах - эстетический и стилистический анализ. Последнего нам вообще очень не хватает - конкретные достоинства и недостатки конкретного текста в современных статьях почти никогда не указываются, а первый пробуксовывает - новой эстетики у большинства нынешних литераторов (и не только литераторов) нет. Калмыкова, предлагая поменять отношение к произведениям искусства, прямо указывает на необходимость переосмысления эстетических категорий.

Именно этим переосмыслением, на мой взгляд, и стоит заняться тем из нынешних авторов, которые продолжают поступательно развивать так полюбившуюся многим теорию конца искусства, мучительную для одних и облегчающую жизнь другим. Легко сказать, что художественное произведение должно отражать реальность - срисовать что-либо гораздо проще, чем переработать в себе и затем изобразить по-своему. Если модернисты и первые постмодернисты пытались создать новое искусство, в корне отличающееся от устоявшихся канонов, то брожение, которое происходит в литературе сейчас, является обыкновеннейшим повторением того, что уже было, а идти по кем-то проторённой тропе, как известно, легче, чем по зарослям. Разделы прозы и поэзии в большинстве литературно-художественных журналов как раз представляют собой целую карту таких удобных и широких маршрутов. Не все авторы, представленные в этих изданиях, движутся по ним, но смельчаков вообще немного. Другие же, если и сворачивают с тропы в чащу традиционных форм, начинают блуждать и путаться в смысле сказанного, приёмах композиции, рифме и т. д. То есть как раз в том, что они отвергают, называя устаревшим, банальным и чересчур лёгким для усложнившейся структурно и интеллектуально современной литературы. Если это так легко, спрашивается, откуда тогда столько ошибок? Понятно, что некоторым танцорам очень мешают собственные ноги, но от того, что они станут кувыркаться через голову или ползать на четвереньках по полу, лёгкости и динамики в их движениях не прибавится. Постмодернизм сегодня устарел гораздо больше, чем традиционные способы написания, поскольку у него гораздо меньший технический арсенал. Предложить зрителю унитаз в качестве произведения искусства, может быть, и можно - один раз. В отличие от того же сонета, появившегося много веков назад и благополучно дошедшего до сегодняшнего дня.

Художник свободен не тогда, когда он отрицает слово, образ и мысль, говоря, что они ограничивают, а тогда, когда умеет ими в совершенстве пользоваться - только это даёт право на преобразование.

Источник:
Екатерина Ратникова. Вирус мнимого искусства. Толстые журналы в сентябре-декабре 2009 года